Подполковник Ерошкин был недоволен. Когда он начинал нехорошо улыбаться, или поглядывал искоса и пощипывал себя за кончик носа, или же выбивал барабанную дробь пальцами по металлическому портсигару, спрятанному в нагрудном кармане гимнастерки, хорошо знающие его подчиненные старались спрятаться от неминуемой грозы. Румяный здоровяк Паша Гогачев, исполнявший помимо прочего обязанности порученца командира, по понятным причинам, спрятаться никуда не мог, а потому стоял рядом, в готовности принять позу смирно и поедал любимое начальство глазами…
– …Где они, где эти разгильдяи шляются?! – не выдержав, взревел подполковник государственной безопасности и швырнул окурок папиросы в угол землянки. – Мишка Оол где?
Понимая, что вопрос ставится риторический, все вокруг молчали. Положение действительно складывалось непростое. Мало того, что Центр ежедневно слал грозные шифровки, в которых Отряд чуть ли не напрямую упрекали в пассивности и бездействии, неприятным и, чего греха таить, тревожным было уже многодневное отсутствие ребят и посланного за ними «хвостом» многоопытного снайпера. Да и наблюдатели докладывали о постоянных патрулях и поисковых группах эсэсовцев, которые кружили по безлюдному району…
…Вышагивая по устланному нарезанными ветками земляному полу, подполковник Ерошкин на самом деле не думал ни о чем важном, не составлял планов на будущее. Он просто ходил и ходил…
– …Серега! Да ты уже верст двадцать намотал! – Из всего Отряда только майор-особист Михаил Назаров мог позволить себе такое фамильярное обращение к командиру. Ерошкин промолчал. – А как ты думаешь, Серега, не переметнулись ли ребятушки, а? Конкин вон белобрысый. Переодень его и чистый фриц будет, да еще и по-немецки шпрехает, а? Да шучу я, шучу…
Подполковник поморщился, Назарова, с его идиотскими шуточками и претензиями на значительность, он не любил. Но терпеть его приходилось. Хотя функции Назарова в Отряде были чисто номинальными – а именно обеспечение секретности, от его доклада зависела карьера и подполковника, и его начальства в штабе первой особой дивизии НКВД, по линии которой отряд и был сформирован. С неизбежным злом приходилось мириться…
– …Товарищ подполковник! Срочно выйдите на улицу, – еле сдерживаясь, не своим, срывающимся голосом проговорил вбежавший Гогачев. – Такого вы еще не видели!
…Выскочившие вслед за Гогачевым на поверхность офицеры с удивлением обнаружили, что практически весь Отряд, даже часовые, столпились на полянке, увлеченно жестикулируя и показывая пальцами в небо.
– …Это что за митинг?! – Подполковник побагровел от ярости. – Ну-ка, быстро все по местам!
– Товарищ подполковник, – фальцетом проговорил стоящий рядом Назаров. – Посмотрите на небо!..
…Там, на недосягаемой высоте, в стратосфере, всеми цветами спектра переливалось великолепное, потрясающей красоты северное сияние… которого никак, ну совершенно никак нельзя было увидеть здесь, на этой параллели…
– …Это сияние всего лишь побочный продукт, неизбежное зло! – рассеянно проговорил профессор. К счастью, он был неприхотлив и консервативен в еде и довольствовался простым солдатским блюдом: сосисками и горошком, с удовольствием запивая их неизменным холодным светлым баварским пивом. – Jedes Warum hat sein Darum (каждое почему имеет свое потому. –
– Пустяки, герр фон Айзенбах, – штандартенфюрер Штуце с удовольствием откинулся в кресле с кружкой пива и, отбросив свои манеры, сделал большой шумный глоток. – Грузовик не имеет значения. И, кстати, теперь мне совершенно ясно, почему вы настаивали заблаговременно решить вопрос с этими дикарскими деревушками. Вы гений дважды: великий ученый и великий организатор. Однако же я был бы крайне признателен, если бы вы занялись моим упущенным образованием. Знаете, мне очень интересно, как эта ваша установка действует? Мы будем поджаривать большевиков молниями с небес?!
Профессор непринужденно расхохотался. Сидя в кресле-качалке с кружкой пива в руке, в теплом халате и домашних тапочках, фон Айзенбах совершенно не походил на создателя грозного оружия. Ученый пребывал в замечательном настроении: его дом наконец-то был достроен, несколько по-спартански, но с немецкой аккуратностью и в полном соответствии с его пожеланиями. Пока дом не был готов, профессор ютился в кузове грузовика, который ему любезно уступил штандартенфюрер, переехав на время в палатку. Сам фон Айзенбах жить в палатке отказывался наотрез…
