Допустим, мелаквинские инженеры еще дольше растянули фазу обучения — на десятилетия по сравнению с нами, людьми с обычной плотью. Предположим, в сорок лет можно осваивать языки с той же легкостью, как это делает ребенок, только-только начинающий ходить. И при этом долгое детство стеклянных людей не несет в себе никакого риска для них: они практически неуязвимы, а все их нужды удовлетворяются с помощью машин наподобие синтезатора.
С другой стороны, «детский» мозг имеет и свои отрицательные стороны; после нескольких десятков лет работы на высокой скорости легко может произойти «выгорание». Существуют же химические процессы, ответственные за чувство интереса, любопытства, способность удивляться? Может, чтобы сконструировать «детский» мозг, инженерам пришлось интенсифицировать химические процессы до слишком высокого уровня — такого, который невозможно поддерживать вечно. После многих лет интенсивной работы соответствующие железы просто выдыхаются от перегрузки. И каков результат? Мотивационное истощение и глубокая метаболическая летаргия.
Конечно, это были всего лишь догадки, но они объясняли многое. Я смотрела на сидящую напротив Весло, на лице которой играли отблески костра. И вдруг почувствовала жжение в глазах. «Глупо сожалеть, — уговаривала я себя. — Любой организм рано или поздно разрушается. У моего отца первым не выдержало сердце… у матери печень. Почему так невыносимо горько думать, что слабое место Весла — ее мозг?»
Однако слезы продолжали жечь глаза.
Ночь мы проспали спина к спине, от зверей нас охранял Тугодум. У меня только ноги замерзли, все остальное хорошо защищало то, что осталось от костюма. За час до рассвета я не выдержала, встала, собрала листья и насыпала их себе на ноги от бедра до щиколоток, чтобы хоть как-то укрыться от ветра. Сразу же стало теплее — черт, надо было сделать это раньше! Мой инстинкт самосохранения явно притупился, и нельзя допустить, чтобы так продолжалось дальше.
Утро выдалось облачное, и к полудню пошел дождь. Хорошо было то, что мы шли по лесу; плохо — что деревья потеряли уже много листьев. Сбегающие по телу Весла водяные струйки выглядели как на оконном стекле.
Дождь с перерывами продолжался полтора дня. Поначалу было тепло, но на второе утро, согласно показаниям Тугодума, температура упала до пяти градусов. Я от всей души надеялась, что это не начало серьезного похолодания, тем более что на протяжении третьего дня нашего путешествия температура стабилизировалась, и облака разредились настолько, что сквозь них начало проглядывать солнце. К этому времени мы уже добрались до края леса; остались лишь небольшие рощицы, за которыми открывалась просторная равнина.
На следующий день пришлось обойти огромное стадо буйволов, пасущихся прямо у нас на пути. Весло удивилась, что мы не пошли прямо сквозь стадо; однако крупные жвачные славятся своим дурным нравом, и мне не хотелось, чтобы нас затоптали. На то, чтобы сделать крюк, у нас ушло четыре часа, вот какое это было большое стадо — несколько тысяч животных, все заросшие лохматой зимней шерстью.
Обойдя стадо, мы снова двинулись в южном направлении и где-то в середине дня наткнулись на стаю волков. Без сомнения, они подбирались к буйволам. Не помню, охотятся волки днем или ночью; по-моему, они нападают, когда сочтут нужным, и валят детенышей или престарелых животных, которые слишком слабы, чтобы защищаться. Пока что они разглядывали нас с расстояния примерно в сотню метров, прикидывая, сгодимся ли мы в качестве возможной добычи.
— Похлопай в ладоши, — негромко попросила я Весло.
— Зачем, в знак восхищения перед этими псами?
— Просто делай, что я говорю.
Она несколько раз хлопнула в ладоши; стекло о стекло — каждый хлопок прозвучал громко, словно удар молота. От грохота у меня даже уши заложило, но волки исчезли, словно туман на рассвете, без единого звука растаяли в высокой траве.
В этот день больше никаких тревожных встреч с животными не было. Вообще во время всего путешествия они держались в стороне. На ровной местности не составляло труда заметить их издалека — диких псов, кроликов, койотов — но они всегда исчезали прежде, чем мы подходили близко. Птицы подпускали нас к себе; подозрительно разглядывали с деревьев и кустов или огромными стаями носились над головами. В тот же день, когда мы встретили буйволов, я подняла взгляд на одну такую стаю и воскликнула:
— Вот дерьмо!
— Что такое?
Я стояла, вглядываясь в небо.
— Ты знаешь, что это за птицы?
— Нет, Фестина.
— Я, конечно, не уверена… но, по-моему, это странствующие голуби.
— В каком смысле «странствующие»? — спросила Весло.
— Не знаю, почему они так называются, — ответила я, — Они вымерли пятьсот лет назад.
— Что значит «вымерли»? Погибли?
— Да.
Весло рассмеялась:
— Мертвые не летают, Фестина. Ты совсем глу… совсем запуталась.
