Душ эхом отдается из другой комнаты, и я запиваю таблетку водой, которую держала у кровати.
Я подумываю присоединиться к Кейдену, но решаю, что я только отвлеку его от звонков. Приняв
решение оставить его в покое, я хватаю свой дневник с тумбочки, преисполненная решимости снова
заставить расшевелиться свои воспоминания. Я снова начинаю рисовать бабочку и предпринимаю
согласованные усилия создать изображение ожерелья. Я закрываю свои глаза и направляю память
назад в номер отеля, к моменту, как я срываю подвеску с шеи, и когда я опускаюсь на колени и
подбираю ее. В своем воображении я смогла увидеть ту записку, свисающую с края центрального
камня, т.к. она была спрятана, но почерк не на английском. Я открываю свои глаза, осознав это.
Учитывая мое предпочтение английскому, по-видимому это свидетельствует о
том, что кусочек бумаги не был любовной запиской. Вместо того, чтобы рисовать бабочку, я начинаю
записывать детали:
- Сапфиры покрывают раскрытые крылья
- В центре находится достаточно большой рубин. Это где была записка
- Основа из белого золота
- Большая. Почти два дюйма в ширину
Гримасничая, я касаюсь карандашом бумаги. Это имеет значение? В записке должно быть что-
то важное, и я никогда не узнаю это. Я откладываю дневник в сторону и ложусь, закрывая глаза и
пытаясь представить кусочек бумаги, надеясь, что я смогу что-то выяснить, чтобы иметь немного
смысла. Вместо этого я переношусь в знакомый дом. Мой дом, когда я была подростком. Я вздыхаю, и запах шоколадного печенья такой настоящий, что я почти могу почувствовать вкус.
- По какому случаю? – спрашиваю я, входя в маленькую квадратную кухню и обнаруживая
свою маму в фартуке, снимающая только что испекшиеся печенья с горячего противня на тарелку.
- Ты знаешь, как твой папа любит сладкое. – Она смотрит на свои часы. – Он должен вернуться
из тира через пятнадцать минут. – Ее руки упираются в стройные бедра, рыжие волосы волнами
обрамляют лицо. – Я заметила, что ты спряталась, чтобы не идти вместе с ним.
- Репетировала танец. – Я проскальзываю на стул за простым круглым деревянным столом. – И
ты знаешь, каким напряженным он стал сразу после возвращения из поездки.
Она садится вместе со мной и ставит тарелку с печеньями. – Его жизнь постоянно в опасности.
Он видит ужасные вещи. Тяжело успокоиться после этого.
- Какие ужасные вещи, мам?
- Он держит это в большом секрете и для избранных. Он не может рассказать нам, что он делает
и где, но ему снятся ночные кошмары, милая. Я думаю, он давит на тебя, потому что постоянно боится, что он не вернется назад и никого не будет рядом, кто сможет тебя защитить. Он хочет быть
уверенным, что ты сможешь сама о себе позаботиться.
- И о тебе. Он всегда говорит мне заботиться о тебе.
Она улыбается. – Хороший мужчина. – Она протягивает мне печенье. – Хорошее печенье.
- Элла.
Я моргаю и обнаруживаю Кейдена, двигающегося ко мне, он надел светло-голубую рубашку, великолепно сочетающаяся с его глазами. – Я люблю твои глаза.
Он улыбается, и это действительно чудесная улыбка. – Спасибо, дорогая. Почему ты лежала
здесь, улыбаясь?
Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. – Шоколадное печенье.
Он смеется. – Что?
- Воспоминание о том, как моя мама пекла печенья. Как думаешь Марабелла могла бы испечь
их?
- Она, наверное, с ума сойдет, получив от тебя специальную просьбу. – Он тянет меня в сидячее
положение. – Иди собирайся. Нам надо выйти через сорок пять минут.
- Опасно, Уилл Робинсон! Мы должны столкнуться с нашим миром опасностей.
Он поднимает брови. – Это из фильма?
- Затерянные в космосе, и не спрашивай меня, откуда я это знаю. Оно было еще до меня. – Я
хмурюсь. – Или может это был ремейк?
Он щелкает мне по подбородку. – Одевайся, глупая женщина, а то я выйду из комнаты до того, как ты оденешься, или может вообще тебя не возьму. Я сделаю кофе. Поторопись, пока я его весь не
выпил.
- А ты выпьешь, - поддразниваю я, являясь свидетельницей, как он вчера выпил две кружки.
- Правильно, поэтому, как я и сказал, поторапливайся, черт возьми. – Он направляется к двери, а я сажусь и смотрю, как он охватывает свой путь и все вокруг себя, решая, что джинсы и ботинки на
нем выглядят сексуально, когда моя рука натыкается на дневник, и моя память встряхивается.
- Кейден. – Он останавливается у двери и поворачивается ко мне. – Я кое-что вспомнила, пока
ты был в душе, - говорю я. – Записка на ожерелье не была написана на английском. Я не смогла ее
прочитать.
Его грудь вздымается, и он еле различимо кивает мне, поворачиваясь снова к двери, но не
решается повернуться ко мне спиной, как будто хочет сказать что-то еще. Я жду, во мне бурлит
адреналин, и я не уверена почему, но он не говорит. Он просто… уходит.
Я одеваюсь в черные брюки, ботинки и изумрудно-зеленый свитер, потребуется
дополнительное время на макияж и волосы, потому что девочка хочет хорошо выглядеть, если она
