Оглядываясь на историю, мы видим, что сознание существа всегда поглощается культурой. Культура противостоит природе и превосходит ее. Культура в своих самых сокровенных намерениях – это героическое отрицание тварности. Но в некоторые эпохи это отрицание более эффективно, чем в другие. Когда человек жил безопасно под сенью иудейско-христианской картины мира, он был частью великого целого; выражаясь нашими терминами, его космический героизм был полностью спланирован, а потому был безошибочен. Человек пришел из невидимого мира в видимый по Божьей воле, выполнил свой долг перед Богом, прожив жизнь с достоинством и верой, вступая брак, потому что так нужно, и понимая рождение потомства как долг. Он вверял всю свою жизнь – как и Христос – Отцу. В свою очередь, он был оправдан Отцом и вознагражден вечной жизнью в невидимом измерении. И никакого значения не имело то, что земная жизнь была юдолью слез, ужасных страданий, несоизмеримости, мучительной и унизительной повседневной ничтожности, болезни и смерти, местом, где человек чувствовал себя чужим, «неправильным местом», как сказал Честертон2, местом, где человек ничего не может ожидать, ничего не может достичь для себя. Но это не имело значения, потому что служило Богу и слуге Божьему. Одним словом, космический героизм человеку был обеспечен, даже если сам он был никем. Это самое замечательное достижение христианской картины мира: взять рабов, калек, слабоумных, простых людей или могущественных, и сделать из них надежных героев, просто сделав шаг в другое измерение вещей, которое называется рай. Или же лучше сказать, что христианство взяло сознание существа – то, что человек больше всего хотел отрицать, – и сделало его само условием для космического героизма.
Как только мы поймем, в чем суть религиозного решения проблемы, мы поймем, как современный человек оказался в безвыходном положении. Ему по-прежнему нужно было чувствовать себя героем, чтобы знать, что его жизнь имеет значение; он все еще должен был быть особенно «хорошим», чтобы соответствовать какой-то действительно особенной цели. Кроме того, ему все еще приходилось сливаться в доверии и благодарности с каким-то высшим, поглощающим его самого смыслом – мы рассматривали это как универсальный мотив «слияния с Агапэ». Если бы у него больше не было Бога, как бы он это сделал? Один из первых способов, которые пришли ему на ум, как замечал Ранк, было «романтическое решение»: человек сфокусировал космический героизм на другом человеке в форме объекта любви3. Самовосхваление, в котором человек нуждался по своей природе, он теперь искал в объекте любви. Партнер становится божественным идеалом, которым можно заполнить свою жизнь. Все духовные и моральные потребности теперь сосредоточились на одном человеке. Духовность, которая когда-то относилась к другому измерению вещей, теперь опустилась с небес на землю и обрела форму в другом человеке. Само спасение больше не относится к абстракции, подобной Богу, но может быть обнаружено «в канонизации другого человека». Мы могли бы назвать это «канонизацией переноса». Человек теперь живет в «космологии двоих»4. Безусловно, на протяжении всей истории существовала некоторая конкуренция между человеческими объектами любви и божественными – Элоиза и Абеляр, Алкивиад и Сократ, или даже Песнь Соломона. Но главное отличие в том, что в традиционном обществе человеческий партнер не вобрал в себя всё измерение божественного. А в современном обществе он это делает.
