А потом править сел и перечитывать. Такая себе статья получилась, што и не статья будто, а между романом сыщицким, рассказом Эдгара По и немножечко – «Фракнекштейном» Мэри Шелли. Такой себе обыденный ужас, когда и дыхание перехватывает, но и врак притом никаких. Необычно! Но интересно вышло. Разве только опечаток да ошибок много, я даже в запарке подписался, так и здесь ошибся. Хотел «Капитан Сорви Голова», а вышел «Копетан». Похихикал сам над собой, а потом и задумался. А может, и оставить? А што? Такая себе фамилия молдавская получается. Или жидовская. Как там…
«– Нет такого слова, которое не могло бы стать еврейской фамилией[16]» – неожиданно послушно откликнулось подсознание. Ну и подписался! Копетаном.
Захотел было сразу в газету, а потом и тово, передумал. Владимир Алексеевич после Харькова обещал постараться через нас, так вот ему и передам.
Што-то мне подсказывает, што Копетану лучше инкогнито сохранять. Потому как проникновение, это уже немножечко статья, ну или рядышком где-то. Взрослому, оно бы и ерунда – штраф, да пару недель в тюрьме при худшем раскладе.
А у меня возраст ещё не вполне, да дееспособность взрослая вроде как и есть, но и не совсем. Вместе с церковными неприятностями может интересно аукнуться. Не только мне притом, но и дяде Гиляю, как неответственному опекуну, а через это и неприятности у Саньки могут. А ну как опеку кому иному передадут?
Вслух прочитал, и молчание такое… а потом разом! Мишка обниматься, Санька по индейски што-то, Фира визжать восторженно за компанию.
– Дети! Дети! – послышался через стенку голос Фаины Ярусской, – Мине надо тревожиться за вас, или можно таки немножечко сердиться?
– Всё, тётя Фая, – звонко отозвалась Фира, – мы таки всё, перестали радоваться жизни через вашу грусть!
– Никому! – повторяю, делая страшные глаза. У девочки непонимание и вопрос на лице. Разъяснил за свои проблемы, поняла сразу.
– Тётя Песя знает, когда молчать, – выдохнул Санька, – привыкла за непростым мужем. Да и мы…
– Мы можем сдуру! – перебил его Мишка, – Бывало? Бывало! Сколько раз говорили, не убедившись в отсутствие ух в стенах? Пора такое прекращать!
– Здрассте вам! – раздалось жизнерадостное снизу, когда мы обедали на тёти Песиной веранде.
– Семэн! – всплеснула та руками, роняя половник на отпрыгнувшего кота, – Ты ли это, и почему?
– Фирочка, доча! – не обращая внимания на половник и вылизывающегося кота, тётя Песя положила руку ей на плечо, – Это Семэн Васильевич, лучший друг твоего папеле! Ты его не помнишь за молодостью, но в детстве не раз сидела на этих самых коленях!
– Ой… помню! – выдохнула та, – Дядя Сёма!
И прыг! Как обезьянка на пальму, даже ногами его обхватила. И реветь! Но тихо так, и без соплей, просто слёзы из глаз.
Она реветь, я сопеть… а што она! Дядька какой-то! Ишь, обнимается!
Набычившись, нашариваю в кармане…
– Егорка! – оторвалась наконец Фира от дядьки, и хватая меня за руку, – А это Егорка! Мой… мой…
И краснеет.
– Жених, – закончил я за неё, мрачно глядя на новоявленного дядю. Ишь, нарисовался! Не старый ещё, а туда же, обниматься!
– Уважаю, – сказал он серьёзно, – и не претендую! Мир?
Я подал протянутую руку и мал-мала успокоился, сев обратно за стол и взяв Фиру за руку. Есть левой рукой неудобно, но штоб видел!
Тётя Песя, счастливая и ничего не замечающая, хлопочет вокруг. А я так гляжу на него, и понимание приходит, што если мы с ними и тово, то бить нужно только ножом, и сразу на поражение. Серьёзный мужчина. Настолько, што дядя Хаим рядом с ним не то штобы совсем пацифист и толстовец, но уже и не главный хищник в лесу.
Среднего вполне роста и худощавый, но плечи притом широкие, запястья массивные, а двигается ну чисто кот дворовый. Сэр Хвост Трубой практически. Очеловеченный.
– Рад за вас, – снова улыбнулся он золотыми зубами, не пытаясь мериться взглядами. И кажется… искренне? Меня малость отпустило, кивнул в ответ. Кажется, не врёт.
… – гостил у нашего доброго царя в чертогах северных, подземных, – ёрнически рассказывал он, умело чередуя псевдорусский стиль повествования с одесским местечковым, – хлеб-соль там ел, водой болотной запивал, што другое только издали видел.
– И как? – выдохнула тётя Песя, сидящая с мокрыми глазами.
– Сперва совсем плохо, а потом за деньги, – криво усмехнулся он, – не хочу сейчас рассказывать.
Песса Израилевна закивала быстро, и подхватилась за пейсаховкой, выпив заодно с дорогим гостем рюмочку.
– … заместо Фимы сейчас, – рассказывал он, не забывая о еде, – в курс дел потихонечку вхожу. Зевнув, он неожиданно перекрестил рот.
– Русский, – пояснил Семэн Васильевич, поймав мой недоумённый взгляд, – бабушка только со стороны отца из здешних, да дедушка со стороны матери из детей черкесских. Н-да… А так русак!
– По паспорту и вероисповеданию, – дополнил он чуть погодя, усмехнувшись он чему-то своему.
– А по жизни? – поинтересовался Мишка, остро щурясь.
– Считаю себя одесситом, – коротко ответил гость.
Поесть не успели, как начали заглядывать сперва соседи, а потом и всякие незнакомые.
