Старец рукой махнул, спину ссутулил, и вперёд. Вывел! Дяде Фиме ещё выговор за нас, а тот даром што богаче стократно, слушал этого почти оборванца, и только головой кивал виновато, да отдувался, потея. Да на улице, перед всеми соседями!
А потом, не заходя, старец развернулся и назад засеменил. Ссутулившись.
– Н-да! – только и сказал дядя Фима, отдуваясь, – Хочется сказать много ласковых, но ребе вправил немножечко заранее мозги, и ласковые слова я могу говорить только себе! Заходите в дом, сейчас врача вызову. Н-да…
… – так себе ситуация, – говорил дядя Фима час спустя мумифицированным нам. Фирка почти не пострадала, а мы – синец на синце и ссадина на ссадине!
Руки у Бляйшмана меж колен толстых зажаты, чуть вперёд наклонился. Расстроен, это видно, не серчает!
– Знал ведь о живости вашего характера, но не думал… н-да… Шустро вляпались! Впрочем, – он чуть вздохнул, – ничево особо серьёзного. Если по закону, этих Давидов можно немножечко и прижать. Но это по Османскому закону, а иудейскому… н-да… Не всё так просто.
– Чужаки потому што? – подал голос Санька.
– Ну, – толстую морду дяди Фимы покорёжило раздумьями, – не без этого! Нескромная одежда по тамошним меркам. У них свои мерила, так што и не спрашивайте. Яркая может, или волосы у Эсфирь выбились. Грех!
– Так бы, – чуть усмехнулся он, – полбеды! Чужаки, они и есть чужаки. Подошли бы, да попросили уйти. Наверное! Так-то всякое бывает. А ты на идише…
– И? – не понял я.
– Значит, – снисходительно глянул дядя Фима, – не просто чужаки, а грешники! Понял?
– Ах ты ж…
– Вижу, што понял, – Бляйшман грузно встал, – ну… выздоравливайте! И на улицу… ну вы поняли!
– Погуляли! – сказал Мишка с болезненным смешком.
– Ты себя не вини, – маленькая ладошка легла мне на забинтованную голову, – видишь? Даже дядя Фима не сердится. Невозможно такое знать!
– Невозможно, – жмурясь от ласки, – но в чужом городе вот так вот…
– Хороший урок, – согласилась она спокойно, – всем! У нас тоже мозги есть.
– Ну да… – и как тут не согласишься?
А совесть, зараза такая, гложет за дядю Фиму! Умом понимаю, што если бы было што серьёзное, он бы мне ни разу не постеснялся. Но то ум, а то совесть. Они у меня, похоже, по отдельности. Параллельные прямые, эти их мать!
За Фиру и братьев, это отдельно, да и нет счетов как таковых, меж своими-то. А вот с дядей Фимой долгов лучше не иметь, даже и моральных. Надо што-то… што?
— Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной, — забавы ради вывожу нарочито пискляво, крутясь перед зеркалом в одних штанах, и рассматривая начавшие желтеть синцы вперемешку со ссадинами и кровоподтёками, обильно раскрасившие костлявое тело, – идём дорогой трудной, дорогой непрямой! Тьфу ты!
— Привязалась? — полюбопытствовал Санька, лежащий на пузе на ковре перед большущей миской с разнообразными восточными сладостями, сваленными вперемешку.
– Агась! – накидываю рубаху, застряв на миг головой в вороте, – И, зараза такая, один куплет только, а дальше никак не сочиняется. А в голове засел!
– А пищать-то зачем? — прочавкал он.
— Да если б я знал! Вертится только сюжет какой-то сказки, но где я, а где сказка?
— Не попробуешь, не узнаешь, – философски заметил брат, лениво ковыряясь в миске.
– Туки тук! – жизнерадостно сказал дядя Фима, открыв дверь без стука, и просунув в комнату толстую морду лица, вспотевшего с самово утра, — Я вижу, шо вы уже готовы?
-- Угу, – отозвался Санька, разлепляя челюсти от нуги, – только Мишку ждём из кабинета задумчивости.
– Гы, – осклабился хозяин дома, показав новую, не бывшую в том году, золотую фиксу, – кабинет! Ви таки не будете претензировать на авторство? Мне оченно хочется блеснуть остроумием в некоторых кругах!
– Да сколько угодно, – жму плечами и приглаживаю волосы, – только не думаю, шо вы станете первым из озвучивших. Где-то и как-то я её то ли слышал, то ли сам придумал и озвучил, уже и не вспомню.
– Мине устраивает, – отмахнулся он, и поворотившись назад всем своим грузным телом, заорал:
– Момчил!
– Уже, уже, – отозвался хриплый бас, и в дверях показался здоровенный, повыше дверного проёма, болгарин, работающий на дядю Фиму. Такой себе шебес-гой[36] на все дни недели, с несколько невнятными, но явно физическими обязанностями.
Особым чинопочитанием болгарин не отличается, компенсируя его отсутствие изрядным ростом при цирковой ширине плеч, и неизменным батожком в руках, который иному сошёл бы за неподъёмную палицу. В сочетании с сабельным шрамом на квадратной морде, вид получается такой себе внушительный, што таки ой!
– В баню, птенчики? – подмигнул он, отчего шрам устрашающе колыхнулся.
– А надеюсь, вы таки понимаете за некоторую сложность… – начал было смутительно дядя Фима.
– "Никто из принадлежащих к священному чину, или из мирян, отнюдь не должен ясти опресноки, даваемыя иудеями, или вступать в содружество с ними, ни в болезнях призывать их, и врачества принимать от них, ни в банях купно с ними мытися. Если же кто дерзнет сие творить: то клирик да будет извержен, а мирянин да будет отлучен[37]".
