– «Опять грузить картошку уходишь?».
– «Да! Иначе заставят!» – отвечала мать.
А когда внучка Ивана Яковлевича – Нина Черноносова, после смерти матери и отъезда братьев и сестёр, осталась одна в их доме, раньше принадлежавшем Стокашковым, крыша которого прохудилась, Нина Васильевна предложила свёкру:
– «Знаешь что? Возьми Нинку Черноносову к себе. Ты один и она одна!».
– «Я их всех ненавижу, не люблю! Как я буду её звать-то?» – не согласился он.
Нина Васильевна продолжала ходить к свёкру и помогать ему по хозяйству, периодически напоминая ему о своём предложении постоянно жить у неё.
Но тот пока всё не соглашался.
– «Мне здесь всё родное, всё в глазах, всё вспоминаю» – объяснял он.
– «Ну, что ж, как хочешь!».
– «А как я Нинку звать-то буду?» – однажды всё же заинтересовался Иван Яковлевич.
– «Вот так. Выйди на своё крыльцо, когда она из артели пойдёт, и махни ей рукой!».
Иван Яковлевич так и сделал, взмахом руки позвав свою внучку, возвращавшуюся с работы из артели, где она лачила черенки. И Нина со своего крыльца видела это.
Этим же вечером внучка переехала к деду, и они стали хозяйствовать совместно, разгрузив сноху.
Иван Яковлевич топил печь стружкой, при этом бывало так жарко, что в вольной печи всё уваривалось.
Но часто он захаживал к снохе поплакаться, что не доволен ею, жалуясь на внучку, что та, мол, всё делает не так, как он привык.
А Нина Васильевна опять уговаривала его:
– «Да, ладно! Не расстраивайся. Ты уже старый, а она тебе всё поможет. Да и я буду тебе помогать, что велишь!».
И Нина захаживала к нему, даже делать клизму, пока дед сам не приноровился.
А когда её дочь Алевтина попала в сильное расстройство по причине предательства жениха Николая Калинина, то даже ночью свёкор приходил успокаивать плачущую Нину Васильевну:
– «Чай всю ночь не спишь?!».
– «Да, всё не успокоюсь, всё плачу!» – созналась она, что сильно переживает за дочь.
– «Пожалей себя! Ведь у тебя же дети!».
– «Я на похоронах Серёжи так не плакала, как переживаю за Альку!?».
– «Да, в жизни всё бывает!».
– «За живого человека ещё сильнее переживать приходится!».
– «Так это ж твоя дочь!».
– «Да! Я всё время за неё переживаю!».
Но переживала она не только за людей, но и за дело, и за себя, в июне 1953 года в письме в Париж, делясь с дочерью: «Здесь долго шли дожди. А когда распогодилось у меня и у деда по одному рою куда-то улетели.
Женя пока гостит в Кулебаках и Выксе, но что-то задерживается.
Дед полет у себя в огороде и пчёл дежурит, а я у себя и в колхозе.
Всё растёт хорошо. Скоро в колхозе начнётся сенокос. Да и себе запасти надо. Скотина растёт, а помощников у меня нет. Все разъехались.
И четвёртый уже на сторону смотрит. Кому это всё потом достанется?
Да и налоги совсем замучили. Теперь их берут не только с малых козлят и ягнят, но и с ульев теперь тоже берут.
Жду в помощь Юрия, но он всё не едет. Плачу, вот. А как хорошо было бы привезти Платона и Настю ко мне на всё лето! Здесь и молоко, и яйца, и хлеб, и картошка, и овощи, и ягоды! А остальное найдём в магазинах. Здесь летом много людей живёт, и детей полно. Дети здесь бы поправились.
Аля, приезжай! Ко всем дочери ездят, внуков привозят, а я всё одна.
