— Нет, нет, это невозможно… — отказал барон. — Согласно нашей клятве, нога жителя Фаар-Толи не может преступить границы владений Черногриба до того, как завершится процесс священного слияния.
— Тогда пошлите к нему нас троих! — бесцеремонно предложил Арли.
— Чужаков в его обители ждёт лишь скорая смерть, — с сожалением сообщил барон. — Если только…
Грзуб подошёл к Фелинну и заглянул ему в глаза, как бы что-то в них отыскивая. Княжеский сын сглотнул, видя перед собой цветастое лицо барона и чувствуя сырой запах, исходящий от грибов у него на голове, — но взгляда не отвёл.
Барон улыбнулся, удовлетворённо кивнул и объявил:
— Да-а, я не ошибся. В тебе, княжеский сын, есть что-то не от крови людей. Великому Черногрибу это понравится. На пути в его святилище мою дочь будешь сопровождать ты.
Арли ничуть не удивился, узнав, что гостевой дом Фаар-Толи, как и бóльшая часть городских сооружений, был грудой отсыревших заплесневелых кирпичей. Барон выделил ему, Друзи и Нессе комнату на втором этаже — длинную, тёмную, но весьма удобную после стылой земли Вьющегося тракта и колющих спину тюфяков Железных Нор.
Друзи почти сразу отправился на охоту в Грибные Топи. Ни барон, ни стража не пытались его остановить, хотя в самом городе надлежащим образом следили за гостями. С незапамятных времён люди уходили в Топи, желая присвоить их блага, и те сами решали, кому суждено вернуться, а кто никогда больше не появится в цивилизованном мире. Лёжа на прогнувшейся под его весом койке и глядя в потолочные балки, Арли закипал от бездействия и уже начинал жалеть, что не напросился вместе с охотником.
Но ещё хуже чувствовал он себя потому, что в тенистой, сырой комнатушке не было сейчас ни единой живой души — кроме него и Нессы.
Дело было уже не в привычном упрямстве и не в ребяческих обиняках. Даже впечатления о претерпевшем чудесные изменения Фаар-Толи, мысли об оборотничестве Фелинна, странные речи сумасбродного барона и облик его дочери — всё казалось мелочным на фоне одного единственного чувства: близости Глубинных ярусов и того, что скрывалось в их недрах.
Арли не был напуган. За месяцы Шествия он повидал множество ужасных вещей, среди которых были и резня в Свекольных Уделах, и толпа Хальрума, и гибель наставника Грегори от рук загадочной тени, считающей себя цвергским королём. Он выработал в себе, если не полную невосприимчивость, то во всяком случае устойчивость к пугающим явлениям, — но дело было совсем не в этом.
Влечение. Он чувствовал, как Глубинные ярусы зазывают его, словно базарный торговец, нашёптывающий на ухо меркантильные посулы. Он понимал отчётливо, что эти нашёптывания не сулят ничего хорошего, и всё же, противно своей воле и здравому смыслу, прислушивался к ним. Было ли это то же самое влечение, что вынуждало крестьян со Срединных ярусов бросать свои сёла и исчезать в чертогах мрака, или нечто другое? Арли этого не ведал, — но переполнялся ненавистью в попытках понять этот зов и свою странную тягу к нему. А в процессе этого непрерывно видел кошмары.
Как только адепт смыкал веки, он оказывался в другом месте — теперь уже не в Раскалённой Цитадели, не в своей тесной келье, а на краю той самой пропасти, что являлась во сне ему и Нессе. Там, в паре футов от бездонного колодца, разыгрывалась страшная сцена. Арли лежал, обездвиженный, как и раньше, а над ним творил своё развратное мучительство Неугасимый Боннет. Только теперь за злодеянием наблюдали, неподвижно стоя поблизости, двое. Это были наставник Грегори и адепт Махо — и каким-то чудом Арли видел их во всех подробностях, невзирая на слабое зрение и кромешную тьму.
Наставник смотрел высокомерно, с укоризной, как смотрит отец на не оправдавшее надежды дитя. В глазах старика был упрёк. Тому, кто не завершил священный поход. Тому, кто не встал бок о бок с ним на Цверговом мосту и позволил вывести себя из боя. Как всегда, Грегори не выражал открытой ненависти, — только чистейшую, совершенную форму осуждения, к которой всегда прибегал в минуты напутствия.
Лицо Махо, напротив, источало неогранённую, животную ненависть. «Недоразвитый дикарь! — вопил его взгляд. — Ты всегда был дикарём — им и же останешься! Видишь, что ты сделал? Видишь, на что толкает тебя твоя пещерная натура, отродье!?» — и тогда его искажённая злобой физиономия начинала оплывать. Сваренные глаза вытекали из черепа, а кожа отслаивалась с костей. За считанные мгновения он становился тем изуродованным Пламенем трупом, в который превратил его Арли, и всё это сопровождалось глубоким, низким, издевательским хохотом Боннета, истязавшего беспомощное тело Арли.