Бледных, нежно-голубых в сравнении с остальным телом губ Алейн коснулась лёгкая улыбка. Фелинн покраснел. Неужто приняла сказанное за беспокойство о ней? Как бы не так!
Девушка шагнула к нему и подняла голову, чтобы видеть лицо Фелинна из-под чашеобразной шляпки. Спокойным, отчётливым голосом, в котором было нечто завораживающее, она произнесла:
— От себя я не отказывалась. Благополучие Фаар-Толи и его народа, сохранность наследия, за которое рдел мой отец, — всё это моя собственная мечта, а не чья-то навязанная прихоть. Я слышала, как живёт знать в остальных городах Тартарии… Заложники власти, дворцовых интриг, деспотичных традиций. — В её красных глазах появился отблеск страха, вибрирующий голос задрожал. — Могу ли я желать чего-то иного, когда мой народ стоит на пути отречения от этих мерзостей? Нет, никак, никак не могу! Я горда тем, что моё бремя несёт Фаар-Толи спасение.
У Фелинна едва не отвисла челюсть. В то время как он, проклятый отпрыск, позор правящей династии, стыдился и бежал от своей бесчеловечной природы, жители Фаар-Толи почитали Алейн и надеялись на неё. Что за невероятное, полное непостижимых странностей место… Возможно ли, что всё это трюк, искусно подстроенный бароном Грзубом в политических целях? Гораздо проще было заподозрить обман, чем поверить, насколько сильно нравы Фаар-Толи отличались от гроттхульских.
Алейн вдруг приблизилась вплотную и мягко коснулась его руки. Прикосновение было тёплым и влажным, и по спине Фелинна пробежали искорки необъяснимого наслаждения, которые больше испугали его, чем удивили.
Но руки он не отнял.
— Надеюсь, твой дар принесёт столько же пользы твоему народу, сколько я рассчитываю принести своему, — добавила она.
ㅤ
Невзрачная комнатушка на втором этаже гостевого дома Фаар-Толи освещалась единственной жестяной лампой, поставленной на дощатый пол. Помещённый внутрь лампы свет-камень был очень стар и выполнял свою задачу нехотя, словно делал этим большое одолжение. В его слабом свете Несса видела только плащ адепта, висящий на спинке кровати, и очертания его плеча, которое подёргивалось всякий раз, когда Арли в очередной раз видел кошмар. С самого ухода Друзи он только и делал, что безуспешно сражался со сном, а затем, чуть смежив веки, вновь вздрагивал, начинал надрывно дышать — и всё повторялось по кругу.
Арли упрямо отказывался проронить хоть слово. Было похоже, что он смирился и выбрал страдать в одиночестве. Первая попытка Нессы заговорить с ним разбилась о резкую и, как ей показалось, довольно вымученную грубость.
— Ты что-то недоговариваешь о случившемся в Железных Норах, — начала она. — О какой такой нечеловеческой крови упоминал Грзуб? По-вашему, мы с Друзи не заслуживаем знать правду?
— Не похоже, чтобы Друзи это волновало, — буркнул Арли в стенку. — И тебя тоже не должно.
— Друзи убит горем. — Её голос стал резче. — Он к стае рудомолов готов прибиться, если это позволит ему отомстить за брата. Не нужно держать меня за дуру, ладно?
Ответа не последовало. Несса до боли сжала в кулаках края позеленевшей от времени перины. Она была зла. Зла и несчастна.
Трагедия на Цверговом мосту подкосила Арлинга, пусть он старался этого не показывать. Если и был в жизни адепта хоть кто-нибудь, кто пытался воспитать его нрав, этим кем-то был наставник Грегори. Несса знала, что именно он привёл Арлинга в Раскалённую Цитадель, но до Пламенного Шествия не подозревала, как сильно наставник заботился о школяре.
Грегори был для него лучшим отцом, чем для Нессы — её собственный. Страшно думать, но если бы не гибель наставника, Арли, быть может, и не убил бы Махо в порыве скорбной ярости…
Арли защитил её честь, защитил её жизнь — а она не сумела найти лучшего способа остаться рядом, чем шантажировать его. Словами не выразить, как Несса корила себя за это, невзирая на то, что и не думала выдавать его преступление ордену. В Железных Норах, после их с Арли разговора, она по крайней мере смогла заставить себя поверить, что поступила правильно. Он позволил ей поверить. Позволил — но зачем? Ради простого, недвусмысленного обмана, ради каких-то туманных сплетен с Фелинном. И теперь, когда по всем правилам приличия злиться пристало Нессе, он сам обращался с ней как с мусором!
— Ты жесток! — вырвалось у неё. — Ты несправедлив! Поведай, чем я тебе так насолила!? Чем заслужила всё это!?
— Оставь меня! — Арли вдруг повернулся, и в свете лампы Несса увидела его побледневшее от злости лицо. — Дважды повторять не стану… Отцепись, иначе я поговорю с тобой на языке Пламени!
К глазам Нессы подступили слёзы. Она вдруг почувствовала себя так, словно неимоверное количество сил истратила на подъём по отвесной скале, а теперь камнем летела вниз, сметённая плевавшим на все её старания ледяным потоком. В довесок кто-то заставил её проглотить горстку битого стекла, а после этого, когда она уже не могла думать, что будет хуже, ещё и попрыгал у неё на животе, превращая её внутренности в кровавое месиво.