— Хорошо, не трус. — Согласился Мишка. — Но так еще лучше: о княжеской каре не с перепугу подумает, а осмысленно, значит, и других в сомнение ввести сможет. А другие? Ну, хотя бы те же кожевенники: Касьян и Тимофей?
— Ну, эти… Они не то чтобы жадные, но расчетливые очень. Так уж у них повелось издавна. Еще деду их достался холоп, кожевенное дело знающий. Так тот холопа не только работать заставил, а еще и других учить. Потом сын его младший дело продолжил, старших-то на ратях убили. И так он дело повел удачно, что за всякими кожаными изделиями, если, конечно, сами сделать не могли, к нему и ни кому другому обращались. Особенно за седлами и сбруей, по сапожному делу-то он не мастер был.
Ну и Касьян с Тимофеем, как отец помер, тоже все очень расчетливо сделали: не стали хозяйство делить! Все село удивлялось, а они, видать, подсчитали, что так выгоднее будет, и не стали делиться. Так что, не жадные, но выгоду понимают, и ради выгоды на многое пойти готовы. Только это же — не слабость, достоинство, скорее.
— Слабость, деда, еще какая слабость! Как ты думаешь, если ты посулишь им заказ на сотню седел и полных наборов сбруи, им тебя убивать захочется?
— На сотню?
— Ага. Или ты Младшую стражу пешей делать собираешься? Тогда зачем Андрей ребят конному делу учит?
Дед, прищурив левый глаз, с усмешкой глянул ни Мишку и хитрым голосом спросил:
— И с чего же ты, внучек, решил, что у тебя целая сотня под рукой будет? Ась?
— А с Нинеей по душам поговорил! Ты же с ней условился о пополнении? Или нет? Ась?
— Кхе! Все равно не угадал! Никифор аж семьдесят четыре доспеха везет! Так что, поболее сотни у тебя будет!
Новость оказалась настолько неожиданной, что внук, за отсутствием бороды, полез скрести в затылке.
Спросить Мишка ничего не успел — в горницу вошли мать и Листвяна.
— Здравствуй Мишаня. — Мать ласково прошлась ладонью по Мишкиным вихрам. — Звал, батюшка?
— Звал, Анюта, тут такое дело…
Договорить деду мать не дала. Бегло оглядев стол, она скандальным жестом уперла руки в бока и строго спросила:
— Вы что ж, так ничего и не ели?
— Да погоди ты, Анюта…
— Ну уж нет! Сам, как приехал, три дня толком не ел, только похмелялся, так еще и внука голодом моришь! Он из Нинеиной веси верхом прискакал, уставший, голодный. И ты — первый день, как с утра не набравшись. Пока не поедите, никаких разговоров! Листвяна! Все остыло, быстро горячего принести! Да не девок посылай, сама проследи!
Листвяна, в очередной раз выставленная из горницы, развила бурную деятельность. Горячие щи появились почти сразу, словно на кухне только и дожидались команды. Пока дед с внуком работали ложками, подоспели каша и жареная рыба.
Все время, пока сын ел, мать сидела напротив него, подперев щеку рукой, и Мишка вдруг почувствовал горестный комок в горле. Точно так же ТАМ — в ХХ веке — бывало, сидели напротив него сначала мать, потом жена… Потом стало некому… Сколько раз, вспоминал он этих женщин, тепло и уют, который придавали они дому одним своим присутствием. Сколько раз корил себя за невнимание к ним, за грехи и вины явные или мнимые — Бог весть… И вот теперь какие-то сволочи собираются…
Мать, видимо каким-то женским чутьем, уловила его настроение.
— Мишаня, ты чего злой такой? Случилось что?
— Не случилось, пока, мама, но может случиться, об этом и беседуем. Слыхала, наверно, что бывший федоров десяток смуту учинить собирается?
— Слыхала, батюшка Корней упреждал. Пусть только сунутся, мы им в тридцать самострелов дырок в брюхе-то наделаем!
— Что-о-о?
Воистину, день для Мишки выдался необычный — сплошные сюрпризы.
— А ты думал: мы тут без тебя бездельничаем? — Продолжила мать. — Обижался, наверно, что я все самострелы себе забираю? Обижался, обижался, не спорь.
— Я и не спорю, только…
