Мишка вспомнил о том, как рыдал у матери на груди, когда его с простреленной ногой привезли из Куньего городища, и как легко стало после этого на душе. Того же, видимо, он подсознательно ожидал от матери и в этот раз. Но увы: сам же предложил поговорить по взрослому и получил, чего хотел. Вместо утешения и защиты от жестокостей окружающего мира — приказ вступить с этим миром в бой.
Фактически, конечно, со стороны матери это было признанием за сыном прав и обязанностей взрослого мужчины, но подросток-то внутри скулил и плакал, не желая расставаться с детством. Вот и потянуло к другой женщине. Пусть соплячке еще, но тоже обладательнице сильного и решительного характера, уже не раз оказывавшейся рядом, когда было больно и плохо. Ничего удивительного, идеальный образ женщины у многих мужчин, тем или иным образом, связан с образом матери.
Однако смыться из дома сразу после завтрака не удалось. Деду приспичило о чем-то переговорить с внуком и невесткой. Пришлось сидеть и ждать, когда закончат завтракать женщины, потом, когда мать уже пришла в дедову горницу, Корней, словно издеваясь, велел принести квасу. Опять пришлось ждать. Потом приперлась Листвяна и встала у двери в своей любимой позе — руки под грудью. Мишка почувствовал, что начинает медленно заводиться.
— Так. — Наконец, начал разговор дед. — Никифор будет не сегодня-завтра. Привезет с собой четырнадцать купеческих детей. Как ты их, Михайла, встретить собираешься?
— Никак не собираюсь. Вещички — на телегу, а сами — пешочком до Нинеиной веси. Старшим над ними — Петьку, а дальше — учеба, как и у всех. Чего ж еще-то?
— Дурак! — Предварительный комментарий деда, как всегда был краток и пребывал в сфере непарламентских выражений. — Это с лесовиками так можно было, потому что для них и Ратное — большой город. А тут парни из столицы приедут, на нас, как на лапотников из захолустья смотреть станут. Забыл, как на тебя двоюродные братцы в Турове смотрели, пока ты их не окоротил?
— Ну, можно, конечно, их при оружии встретить. — Мишка сделал паузу, ожидая очередного «дурака», но дед молчал. — Посадить ребят в доспехах на коней, выехать из речных ворот строем, я — впереди. Пусть сразу ощутят, что в воинское учение приехали.
— Опять дурак, но уже лучше! — Прокомментировал дед. — Ратников они в Турове всяких видели, и доспехи покрасивее, и коней получше наших.
— Так что ж мне жар-птицей вырядиться?
— А ну придержи язык! Велю, так голым, на четвереньках поползешь, и петушиный хвост в жопу вставлю! — Дед сердито покрутил головой, но продолжил уже более спокойным тоном. — Выполнить, что велено — не велика хитрость. А ты вот сам подумай. Как сделать так, чтобы они сразу поняли: у нас, хоть и не столица, но порядки те же, а воевода здесь то же самое, что князь в Турове? Чтобы гонор столичный позабыли, уважение почувствовали и подчинились сразу. Давай, вспоминай Туров, вспоминай свою книжную премудрость, будешь здесь сидеть, пока что-то путное не придумаешь! А мы с матерью твоей посмотрим на твою придумку глазами туровских жителей. Как думаешь, Анюта, сможем?
— Правильно, батюшка, хорошо придумал. Листвяна, ну-ка сбегай за моим шитьем, что так-то сидеть без дела.
Листвяна уже открыла было рот, чтобы позвать кого-то из девок, но мать совершенно стервозным голосом приказала:
— Сама сбегай, не переломишься!
Дед недовольно засопел, но смолчал.
