И прогоняя невесть откуда всплывшие слова, гася боль и слепую ярость, но распаляя гнев, появилось уже осмысленное понимание:
– Одевайся… – все тем же чужим голосом проговорила Анна, – в Ратное поедешь.
– Как – в Ратное? Зачем? – ахнула Анька.
– Пусть дед решает, что с тобой делать. Все равно пользы от тебя роду нет, один укор и поругание.
– Матушка, да я же только…
– Молчи! – оборвала ее боярыня да так взглянула, что Анька замолкла на полуслове и испуганно присела. – Видела я все. Делай, что велено!
Если бы мать кричала или хлестала ее по щекам, Анька бы не так испугалась, как вот этим, в самом деле усталым и холодным словам. Мама, такая привычная, понятная, временами суровая, куда-то пропала, а вместо нее над Анной-младшей возвышалась совершенно чужая женщина. Она не скрывала своего презрения и смотрела на девчонку с брезгливостью, как на случайно попавшегося под руку слизняка, и слова ее, вроде бы негромкие, отзывались похоронным звоном.
– Моя вина, что дуру такую вырастила, – сама перед родом и отвечу, – уже как будто и не с дочерью, а сама с собой, продолжала говорить Анна. – Но большей беды не допущу. На выселках твоя дурь роду не так опасна будет.
– На выселках? – взвыла Анька. – Ты же про Ратное сказала…
– Это уже как дед решит… – боярыня ухватила провинившуюся дочь за косу и деловито, будто веревку для какой-то мелкой хозяйственной надобности, накрутила ее на руку. – Когда остриженную увидит…
Обернувшись, Анна поискала глазами ножницы, увидела их на противоположном краю стола, поняла, что не дотянется, и нетерпеливо кивнула Арине:
– Подай!
Та, однако, не спешила выполнить приказ боярыни, положила на ножницы руку – то ли взять их хотела, то ли прикрыть. Посмотрела вопросительно:
– Зачем?
– Давай сюда, раз велю! – повысила голос Анна, начиная сердиться уже на Арину – не понимает она, что ли?
Арина только брови подняла, спокойно и рассудительно проговорила (тоже словно и не с Анной, а сама с собой):
– Косу-то отрезать легко, вот обратно потом не приставишь. Что же это будет за боярышня без косы?
– Да какая из нее боярышня! – Анна, досадуя на неожиданную помеху, в сердцах рванула Аньку за косу, та дернулась и коротко всхлипнула. А Арина только головой покачала и отодвинула ножницы подальше:
– Как это – «какая?» Анна Фроловна из рода Лисовинов. Твоя дочь.
С непонятной для Арины болью Анна воскликнула:
– В том-то и дело, что моя! Ты что, не видела?
– Да что там видеть-то было?
– Да мерзость всю эту… – Анну передернуло от отвращения. – Грех-то какой!
Тут уж ее собеседница не на шутку удивилась:
– Да Бог с тобой! Какой же это грех? Обычное дело…
– Обычное?! Это непотребство – ОБЫЧНОЕ?!!! В молодой девке? Да что с ней дальше-то будет?! Она же весь род опозорит! Не приведи Господи, увидит кто – сраму не оберешься. Всё… всё прахом пойдет из-за одной дурищи! – почти выкрикнула Анна, глядя с негодованием на Арину, которая смотрела в ответ со спокойным недоумением, будто и не замечая, как трясет Анну от ярости.
– Ну да, на людях так не стоит, но мы-то не чужие. Неуклюже, конечно, у нее получилось, но это как раз от неумения да невинности. Вот кабы она это с УМЕНИЕМ проделывала… Отроки вон тоже себя пробуют, да еще как дерутся-то, и никто это грехом не считает.
Тут уже оторопела Анна:
– А отроки-то при чем?
– Так ведь они воинскому искусству учатся, а девки – женским хитростям. Поначалу оно всегда потешно выглядит, ну так иначе и не научишься.
Боярыня потрясенно замерла, с недоверием глядя на Арину.
– А разве ты сама в ее годы… – закончить Арина не успела – Анна дернулась, как от пощечины:
– Откуда ты… – взглянув на осевшую у ее ног Аньку, которая испуганно притихла и затравленно переводила взгляд с матери на свою нежданную защитницу, боярыня выпустила, наконец, из рук злополучную косу.
– Живо к себе! Там жди! Да платье надень! – Анька кое-как, путаясь, натянула на себя платье, всхлипывая, выскочила за дверь, и вскоре ее топот затих наверху. И только тогда Анна снова повернулась к Арине:
– К чему ты это сказала?
– Что? – неподдельно изумилась ее собеседница.
