— Мама, Анька сама придумала платок Николаю дать, или ты подсказала?
— Ну, Мишаня, ты сегодня видать весь ум на воинские дела истратил! Или — мать хитро улыбнулась — с Юлькой на лавочке лишку пересидел?
— А причем здесь Юлька-то?
— А при том! Сестры твои нигде дальше Княжьего погоста не бывали никогда, а здесь парни из Стольного града. Аж изъерзались обе в седлах: "Поедем, мама, посмотрим, поедем, посмотрим" — эка невидаль! Такие же сопляки, как и везде.
— Но ведь хорошо же все получилось, мама! Пацаны на вас теперь молиться готовы…
— Ничего хорошего! Боярышни себя блюсти должны! В Турове вокруг них и не такие парни крутиться будут, и что ж, к каждому вот так — нараспашку? Думаешь, она Николу пожалела? Да ни чуточки! Ей надо было чтоб все только на нее смотрели! Если она себя и в Турове так вести себя будет… И ты решил, что эту дурь я ей присоветовала сотворить?
— Но ты же сама…
— Да! Тебе помогала! Николая приласкала, на тех двоих и не посмотрела — сразу видно, что и женщины в Ратном воинский порядок понимают. И того, что я сделала, было достаточно, а Анька… Ну я ей еще покажу, как себя вести надо! И ты тоже хорош, сынок! Простых вещей не понимаешь, а во взрослые дела нос суешь!
Похоже было, что вовсе и неявная попытка Мишки разобраться в хитросплетениях взаимоотношений женщин и мужчин в семье Лисовинов и около нее, зацепила мать всерьез. Скорее всего она и сама еще не разобралась с собственными эмоциями, взбаламученными приездом Алексея, и сработала перенятая у деда за многие годы семейной жизни, привычка. У сотника Корнея тоже смущение или неуверенность очень быстро переходили в злость, то ли на себя, то ли на окружающих, не поймешь.
— Минь, я отлучусь на ладью? — Тихо спросил подъехавший сзади Роська. — Ходок приглашал.
— Давай, Рось. Не забудь передать насчет тех двоих, чтобы на ладьи не пускали.
— Ага, передам. Я заночую там. Можно?
— Конечно можно. — Мишка вспомнил, что расстался с Ходоком, в общем-то, не по-людски и добавил: — Ходока к нам в Воинскую школу пригласи, пусть посмотрит, чем и как ты занимаешься.
Роська отъехал к ладьям, а Мишка, проезжая в Речные ворота, оглянулся на оставшихся на берегу «диссидентов». Те потеряно стояли возле небольшой кучки багажа, посреди которой гордо возвышался сундук, привлекший мишкино внимание с самого начала.
Праздничное застолье явно не удалось. Лавр с самого начала принялся целенаправленно напиваться, поглощая вперемежку мед и вино, практически без закуски. В общем разговоре он участия не принимал и по мере опьянения мрачнел все больше и больше.
Алексей тоже молчал, но в отличие от Лавра почти ничего не ел и не пил, обнимая одной рукой прижимающегося к нему Савву, которого пришлось пустить за мужской стол, потому, что тот никак не желал хоть на шаг отлучиться от отца.
Дед вяло поинтересовался у Никифора подробностями пути от Турова до Ратного, а потом только заполнял тоскливые паузы то своим неизменным "Кхе!", то предложениями налить еще по одной.
Никифор попробовал развлечь присутствующих столичными новостями, но и они были совсем невеселыми.
Князь Вячеслав уехал из Турова к отцу, лежащему, по словам Никифора, на смертном одре в Выдубицком монастыре. Мономах, чувствуя приближение смерти созвал к себе всех сыновей и взрослых внуков. Приехали даже Юрий из Залесья и Всеволод из Новгорода. Русь замерла в ожидании крутых перемен, могущих последовать за смертью Великого князя Киевского Владимира Всеволодовича Мономаха.
Мишка первым заметил, что у Саввы слипаются глаза, и предложил отвести его в свою горницу, но не тут-то было. Пацан вцепился обеими руками в рукав отцовой рубахи и, не издавая ни звука, с ужасом обводил глазами собравшихся вокруг него незнакомых людей. Наконец было решено уложить его спать здесь же на лавке. Дед кликнул Листвяну и велел той принести для пацана постель, но вместо Листвяны с одеялом, подушкой и прочими постельными принадлежностями в горницу явилась мать.
Что-то ласково приговаривая негромким голосом, она отлепила парнишку от отца, усадила на приготовленную для него широкую лавку, разула и уложила. Савва почти сразу уснул, держа ее за руку, и мать еще немного посидела рядом с ним, пока висящую в горнице тишину не нарушили звуки громкого глотания — уже успевший набраться Лавр, пользуясь тем, что на него никто не смотрит, дул вино прямо из кувшина.
