Эта пискля Майя почему-то сказала, что Лена умерла 11 февраля. Да она еще месяц прожила!
Я прекрасно помню, что рассказывал ей, приехав домой вечером 23 февраля с дня рождения Сашки Горнона (а мы тогда условились, что буду звонить ей два раза в сутки, утром и вечером, проверять, жива ли), как какая-то дама лет тридцати вдруг пожелала познакомиться со мной, стоя рядом на эскалаторе. Учитывая скорбное обстоятельство болезни Лены, я не было расположено к полуночному флирту. Но это существо назойливо протягивало руку. Валентина, сказало оно. Я вынужденно протянуло ему свою. Оно вдруг склонилось над ней и быстро, как кошка, облизало кисть. Что вы делаете, изумилось неприятно пораженное я.
А священникам-то каково…
Господи, Лена тогда еще говорила.
А Кублановский рассказывал все вроде бы правильно, но как-то пошловато. Он произносил слово «чудо» вяло, приземленно.
И дело тут не в пафосе, а в тайне, которой была Лена. Может быть, она была не совсем человеком, не совсем женщиной, не совсем поэтом.
Она была чем-то б?льшим.
Она была тайной.
13.02.2011
На той неделе позвонил Саша Горнон и сказал, что умер Абрам Юсфин. Он был на панихиде в Союзе композиторов. Я хорошо помню этого музыковеда с коровьим колокольчиком на шее. Однажды у меня на Исаакиевской мы записывали на плохой магнитофон что-то совместное, авангардное, еще и с моим малолетним сыном Левой.
…Где теперь эта запись?
Еще он вступил третьим (по русскому обычаю) в переписку Натана Эйдельмана с Виктором Астафьевым по еврейскому вопросу
…Кто теперь об этом помнит?
... А тогда все читали, кипели.
Фуета фует.
…Однозвучно звенит колокольчик.
21.12.2011
Где-то прочитал, как некоего человека спросили, а вы не стали под старость верующим? Он ответил: Слава Богу, нет.
Этот оксюморон вдруг пробудил во мне вопрос, который удивил своей новизной. В я его еще не возникало.
А верит ли Бог в меня?
То есть, что мое я для Него?
Как это, сказал Беккет.
Или пошутим с Гете, – страдания солнечного зайчика.
Можно еще вспомнить репризу клоуна Олега Попова.
В «Письмах в Сигейск» (книга писем Н.И. Харджиева к Сергею Сигею) Николай Иванович нечаянно роняет определение: «Поэт – существо крестовидное».
И я недавно поняло его буквально, как схему, как чертеж.
– Горизонталь – это обычная человеческая жизнь, которую переживает каждый. А вертикаль, перечеркивающая эту обыденность, отражает метания (корчи) духа, земные корни и небесную крону.
Кроме всеобщих рождения и смерти, поэту надо вынести в себе дихотомию твари и ангела.
Его опыт парадоксален.
Он уже никогда не жив.
Он еще никогда не мертв.
Его крест пульсирует.
Поэт четырехмерен.
Шарман, шаман!
Сумеет ли я переплыть эту толстую тетрадь-книгу. Чистых страниц пока еще больше, чем исписанных.
Хождение за три моря.
«Утром три».
Тригонометрия ментальных блудней.
Мозги на пенсии.
Я-беда
22.02.2011
Сюжет для небольшого рассказа: я просыпается и не обнаруживает себя.
Ты есть то.
Тат твам аси.
Как представить эти цепочки молекул, что образуют наше тело.
Они движутся.
Идем дальше. Созерцаем с Демокритом атомы.
Они движутся.
Потом электроны в атомах.
Они тоже движутся по орбитам.
Все в этой матрешке нас движется.
И в матрешке всего (земля, солнечная система, галактика и т.д.) все движется.
Этим большим вальсом дирижирует Штраус. Это я читаю огромную книгу Жака Ле Ридера. «Венский модерн и кризис идентичности» (СПб, 2009).
Лене не задолго до смерти некий целитель, когда-то подвизавшийся в БДТ, тоже велел вращать блюдечко.
Коловращение жизни.
– Как смерч.
Смерч смерти.
Какие тебе еще полеты нужны, Катерина?!
«Ах, как кружится голова, как голова кружится».
– Выходит, что все…
– Завихрения завихрений.
– Экая хреновина.
– Нет, это балет.
– И Ницше любил танцы.
– И дервиши.
– «Танцующий Давид»!
– Да – и как она всегда вспоминала эту пожилую пару, танцующую в скверике на Измайловском около гастронома…
– 9-го мая.
– Великое в малом.
– Ветераны танцуют со смертью?
– Они берут ее к себе в круг.
– Летальная орбита вальса.
– Победа – это танец со смертью?
– Это стихи.
Ты-ты-ты
– Значит, стихи…
– Мы уже говорили.
– Танец судьбы?
– Да.
– Это объективность?
– Когда стих написан, то – да.
– Значит, в конце такого стиха…
– Смерть.
– И…
– Надо писать новый.
– И сколько это будет продолжаться?
– Пока не кончатся рифмы.
– Что потом?
– Ритм.
– Та-та-та?
– Ты-ты-ты.
Не прошло и нескольких часов, как натыкаюсь на «ты» у Ридара (см. выше).
(Пью чай с израильским лимоном, который мне прислали Никитины из своего садика. Мог ли думать Гоша, который жил в двух шагах от садика на Малой Садовой, что под старость будет сидеть под пальмами, как я ему и предсказывал.)
Итак, Ридер. Стр. 70–71.
