Статистики обожают манипулировать средним возрастом населения. Игорю Моисееву и Владимиру Зельдину за сто, Наде Рушевой – 14. И все настоящие гении заканчивались почему-то в 37 лет.
Среднее почему-то всегда видится серым. Хотя середняк во все времена был в большей безопасности. Бедняк бастовал и умирал с голоду, кулака раскулачивали и сажали, а середняк жил дальше.
Ужас в том, что богатые не могут обслужить свое благополучие. Поэтому яхты, которые были недостаточно длинными и которые они не смогли продать, или топят, или оставляют ржаветь в доках. То же самое с виллами.
Что касается бассейнов, вспоминаю одну трагическую историю, довольно давнюю. Мы были в Америке, когда туда прибыла очередная волна эмигрантов. Те, кто приехал до них, уезжали из Советского Союза с одним чемоданом и проглоченным тещей бриллиантом. Им нужно было очень быстро доехать до перевалочного пункта в Вене, чтобы высрать этот бриллиант не в самолете, а уже по прибытии и, отмыв, пожить на вырученные от его продажи деньги некоторое время.
Эмигранты следующей волны поехали туда в полном порядке и, взглянув, как живут аборигены, стали делать так же – строить виллы и бассейны.
Х., у которого я был, увидел за забором бассейн соседа и решил: «Ну, сейчас я ему вклею». И вырыл огромную лужу – всё в мраморе и хрустале. Он уже стал звать знакомых, чтобы хвалиться и купаться, и тут пришла какая-то комиссия. Бассейн обмерили и сказали: «Завтра же или его засыпать, или привести к нормам».
Оказывается, в цивилизованном мире, даже если есть деньги, нельзя делать бассейн величиной с Байкал. Можно делать, к примеру, 12×17, а 12×17,5 уже нельзя. И эти мрамор, хрусталь и полированные помосты пришлось выкореживать.
Народ раздражается, но пока терпит.
Едешь по Подмосковью и видишь, что все вырублено и стоят скелеты коттеджей. Кажется: это конец. Но, когда летишь в Благовещенск и при хорошей погоде смотришь вниз на сплошную тайгу, где лишь каждые два часа лёта что-то торчит и светится, понимаешь: еще рушить и рушить. Или, когда в России пожары и говорят, что сгорело семь миллионов гектаров леса, пугаешься: ну все, ничего не осталось – лысина. Оказывается, эти семь миллионов в нашей тайге – все равно что две грядки на даче.
Раньше мы мотались на машинах по стране – на рыбалку или на гастроли, и было всегдашнее ощущение, что наша страна необъятная. Поэтому, когда едут, едут, останавливаются, разжигают костер, открывают шпроты, поют под гитару, а потом, с трудом садясь во внедорожник, прут дальше, оставляя шпротные банки и непогашенные костры. Российский человек, видя наши просторы, понимает, что дозасрать родину невозможно. Кроме того, все надеются: сейчас снежком припорошит – и никакого кошмара.
В городах – попытки цивилизации. Во дворах стоят контейнеры для разных видов говна: съедобного, несъедобного, железного и – самого страшного – полиэтиленового.
А был один большой грязный деревянный сундук, полный всего на свете. Подъезжал «ассенизатор», два замученных полупьяных дяденьки в вонючих ватниках привычно бросали в кузов 16 лопат смеси остатков ливерной колбасы и старых газет, а также ржавую батарею и уезжали. Помойка не уменьшалась никогда.
От этого мы пришли к тому, что можно выходить с четырьмя кулечками, на которых написано: «металл», «объедки», «полиэтиленовые пакеты», – и разбрасывать их по разным контейнерам. Думал, это утопия, но однажды сам видел, как какая-то тетка именно так и делала. Это умиляет, но, мне кажется, если человек опаздывает на работу, он бросит у бака совмещенный пакет недожратого и побежит дальше. Разблюдовка – скорее пенсионное занятие.
Любой беспорядок подразумевает какую-то грязь. Всякая грязь предполагает запах. А ничего противнее запахов в жизни нет. И чем приятнее воняет, тем больше подозрений, что помазанное – внутри грязное.
Тело, стол, сковородка и помыслы должны быть чистыми. Чистота обнадеживает.
Где родился, там и пригодился. А если родился в животно-жлобской «цивилизации», зачем там пригождаться? Или еще можно получить вид на жительство в стране, в которой не хочется жить.
У людей моего возраста – большой шлейф воспоминаний о жизни в разное время, есть с чем сравнивать. И после всех этих сравнений у нашего поколения рождается крик в сторону нового поколения: «Ребята, опомнитесь! Оглянитесь, почитайте, посмотрите!» Никто не оглядывается, только говорят: «Старый маразматик, всего бздит». А чего мне бояться? Бояться надо за нынешнее поколение и за следующее.
Старые комсомольцы ностальгируют сегодня по БАМу, «Хор Турецкого» со сцены Кремлевского дворца вместо «Хавы нагилы» орет многоголосьем: «И Ленин такой молодой».
30 лет, прошедшие с конца советской власти, как оказалось, – очень мало. Организм не успевает привыкнуть. Рецепт один – ни к чему не привыкать. Вопрос привыкаемости к новой действительности – физиологический. Если ты не абсолютный прохиндей, ты не можешь, как флюгер, крутиться вокруг собственной оси.
