– Судя по всему, преступник имеет криминальное прошлое. Редко кто начинает свою преступную карьеру с убийства. Наверняка он есть в полицейской базе судимых или подозреваемых. Он наверняка уже имел проблемы с законом, возможно, сидел. Исходя из этого, можно предположить, что он старше своих жертв, между тридцатью и пятьюдесятью годами.
Дайте демонстративно смотрит в окно.
– А что по поводу травм на телах жертв? Нанесенных
– Мы это тоже обсуждали, – кивает Малин. – Они предполагают приступ ярости или необъяснимой жестокости.
Я опираюсь локтями о стол.
– А этот гвоздь в пятке Карлгрена? Если он был забит нарочно, то это говорит о…
Малин морщится от отвращения и кладет руку на живот.
– О пытке, – заканчивает она мое предложение. – Что в свою очередь может означать два варианта развития событий. Преступник мог пытать жертв с определенной целью, например, чтобы получить какую-то информацию или послать сигнал другим людям: вот что бывает с теми, кто отважится меня обмануть.
Дайте почесывает бороду.
Я вижу, что ногти на руках тоже не стрижены.
– Мне кажется, вы все усложняете. Молодые парни. Явно преступление связано с наркотиками. Наш мальчик-зайчик с отличными оценками Карлгрен мог, например, употреблять кокаин. Все мы знаем, чем сегодня занимается золотая молодежь.
Я киваю.
В его словах есть резон.
– Завтра у нас встреча со старшей сестрой Карлгрена. Может, ей что-то известно о наркотиках.
Возникает пауза.
– Ты сказала, что пытка может быть обусловлена двумя причинами. Какая вторая? – спрашиваю я у Малин.
– Прости, думала, это само собой разумеется. Второй вариант: мы имеем дело с садистом, которому нравится причинять боль. Разумеется, одно не исключает другого.
И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им.
И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться.
Тогда он сказал им: возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря.
Стало жарче.
Моя комната находится с южной стороны, и уже в семь утра здесь душно и жарко. Я просыпаюсь весь в поту.
Вылезаю из кровати и включаю мобильный. Только минутку, говорю я себе.
Просматриваю «Инстаграм». Застываю при виде фото Александры. На первом плане – огромный бокал с коктейлем. Она улыбается, закрывает один глаз и большим и указательным пальцами изображает «О».
«Снова свободна» – подписано внизу.
Пятьдесят два лайка.
Я со всей дури бью кулаком в стену.
Какого хрена свободна? Разве можно так писать? У нас же не было отношений.
Это просто невыносимо сидеть в этом сумасшедшем доме без связи с внешним миром. Ни коммент нельзя оставить, ни эсэмэс послать.
Словно меня не существует.
Делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться. Проверяю сообщения.
Ничего.
Пульс становится ровнее.
Все будет хорошо, говорю я себе. Мама заберет деньги, а потом я отсижусь где-нибудь, пока Игорь не успокоится или не свалит за границу.
А Александра пусть идет к черту.
Выключаю телефон и кладу на тумбочку. Подхожу к окну и дергаю выцветшую штору за шнурок. Она взлетает вверх, я открываю окно, вдыхаю запах вереска и сосны и смотрю на море, простирающееся внизу. Островки словно парят над поверхностью воды, на фоне неба вырисовывается маяк. Где-то вдалеке слышны крики чаек и шум моторки.
Больше ничто не нарушает тишину.
Оставив окно открытым, я натягиваю джинсы и футболку и на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице в коридор так тихо, как только могу.
Проходя мимо комнаты Юнаса, я слышу какой-то звук.
Сперва думаю, что он снова издает те странные звуки, похожие на стоны, но потом понимаю, что там внутри кто-то плачет.
Ракель.
От ее всхлипов у меня сжимается сердце. Столько горя и безнадежности слышно в этом плаче. Столько страданий в каждом всхлипе, что мне хочется вылететь из дома, схватить мотоцикл и мотать как можно дальше.
Но я остаюсь на месте. И против воли продолжаю слушать.
Слышно, как она что-то говорит или бормочет. Неразборчиво, но мне удается расслышать пару слов.
– Юнас, мой мальчик, я так по тебе скучаю.
Я сглатываю и вытираю пот со лба.
Это чересчур.
Бедняжка Ракель.
Она ведь уже давно знает, что ее сын превратился в овощ. Но при виде этого отчаяния мне становится стыдно за свое поведение. Я ни разу не подумал о том, как тяжело ей приходится.
И тут меня посещает новая мысль: что я могу сделать для нее? Не просто сидеть в комнате с Юнасом и читать эту нудную книгу, а сделать что-то реально полезное.
