– Прости, – шепчу я. Афсанех гладит меня по щеке. – Но можешь объяснить мне кое-что? – продолжаю я. – Это ведь понарошку.
– Что значит понарошку? – искренне удивляется жена, явно не понимая вопроса.
– Ты ведь не знаешь этих людей, ты никогда не встречалась с ними в реальности и скорее всего никогда не встретишься. Вы переписываетесь в чате или по электронной почте, но это не реальные друзья или родственники.
Афсанех качает головой.
– Я не понимаю, к чему ты клонишь. Они такие же люди из плоти и крови, как мы. С детьми, больными детьми, как наша Надя.
– Но ты же их не знаешь. Ты не знаешь, правду они говорят или нет.
– Но зачем им лгать?
Я пожимаю плечами.
– А зачем им говорить правду? Это же все не в реальности.
– А что для тебя реальность?
Я не знаю, что ответить на этот странный вопрос. Философия не входит в число моих сильных сторон.
– То, что можно потрогать. Люди из плоти и крови. Вещи.
– Так пожары в Калифорниях в новостях – это не в реальности происходит?
– В реальности, но…
– Тогда в чем разница?
Голос у жены спокойный, но по сжатым кулакам и красным пятнам на шее видно, что она в бешенстве.
– Да, но… Новости, телепередачи… Их все-таки делают профессионалы, они проверяют факты перед тем, как их обнародовать. А в Интернете любой идиот может утверждать все что угодно. Ни слова правды. Полная анархия.
– Я так не считаю, – возражает Афсанех.
– Это не реальность. Это
– Это новая реальность, – спокойно отвечает жена, но кулаки еще сжаты. – И в ней все люди связаны между собой. Здесь нет границ, нет стен между людьми.
– Это только нули и единички. Электрические импульсы, сгенерированные анонимными лицами, которых ты не знаешь, а не коллективное сознание.
– Почему ты всегда злишься, когда чего-то не понимаешь?
– Ладно, – бормочу я. – Прости. Мне сложно это понять. Я, наверное, староват.
Афсанех качает головой. Но успокаивается, делает глубокий вдох и смотрит на меня таким взглядом, словно считает совершенно безнадежным, и не понимает, по какой необъяснимой причине меня любит, за что я должен быть бесконечно ей благодарен.
– Да, – произносит она после небольшой заминки. – Наверное, ты староват для этого.
– Совсем старик?
Она улыбается, но ничего не говорит.
Пальцы снова начинают стучат по клавишам, и я иду в душ.
Малин заедет за мной около восьми.
На улице уже жарко, кожа покрылась испариной. На остановке так сильно воняет дорожной пылью и гниющим мусором из корзины, что я отхожу в сторонку.
Малин приезжает со стороны Лидингё, резко тормозит у остановки и улыбается мне.
– Как дела? – спрашиваю я, садясь в машину.
– Все хорошо, – отвечает она.
Мы сворачиваем на Банергатан и едем в направлении Нарвавэген.
– Амели Карлгрен. Что нам о ней известно? – спрашивает она.
– Старшая сестра жертвы номер два Виктора Карлгрена. Двадцать один год. Учится в Стокгольмской школе экономики и живет в однушке на Лунтмакаргатан.
– Откуда средства? – спрашивает Малин, прибавляет газу, объезжает велосипедиста и сворачивает на Страндвэген.
Перед нами открывается вид на набережную, залитую солнцем. Баржи, рестораны, паромы. Люди уже выстроились в очередь, чтобы отправиться в Гринду или Сандхамн.
– У семьи деньги водятся. Наверное, родители купили ей однушку.
– Везет кому-то, – бурчит Малин.
Покачивая головой, она сворачивает к Норрмальмсторг.
Я не озвучиваю свои мысли, но думаю, что Амели Карлгрен была бы счастлива расстаться с этой квартирой в центре города, если бы это могло вернуть ей брата. Иногда требуется, чтобы ребенок выпал из окна или умер брат, чтобы понять, что деньги – не самое главное в жизни.
Амели Карлгрен приоткрывает дверь. Сквозь проем виднеется ненакрашенное лицо, обрамленное светлыми волосами.
– Доброе утро, – здоровается Малин и показывает удостоверение. – Мы из полиции. Это я вам звонила вчера.
Дверь захлопывается, раздается звук снимаемой цепочки, и дверь снова открывается, но на этот раз полностью.
– Входите, – шепчет Амели.
Одета она в серые пижамные штаны и белую футболку с портретом Дэвида Боуи. В этой одежде и без косметики она кажется совсем юной.
Мы снимаем обувь, проходим сквозь единственную комнату с диваном, столом и постелью.
– Нам лучше поговорить в кухне, – предлагает Амели. – Там три стула. Выпьете что-нибудь?
Малин качает головой.
– Стакан воды, – прошу я.
Окна крохотной кухни выходят во двор. Под окном откидной столик и три стула. Мы садимся, а Амели наливает воды.
Малин достает блокнот, а Амели подает воду и садится напротив окна.
– Сперва мы хотели бы выразить соболезнования по поводу кончины вашего брата, – говорю я. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы узнать, кто это сделал и что именно произошло. – Амели кивает и опускает взгляд. – Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – продолжаю я.
– Конечно, – отвечает Амели. – Спрашивайте. Я хочу, чтобы тот, кто убил моего брата, понес наказание. – Она моргает. – Моего
