Альтернативная реальность. Вчерашняя лицеистка, увлечённая анархизмом, по воле случая сталкивается то с раздолбаем-наркоторговцем, то с экзистенциальным бунтарём, то с чудаковатым университетским профессором, то с саркастичным беженцем... Набираясь житейской мудрости и горького опыта, она упорно пытается разгадать, что есть истинная свобода для человека.
========== Нельзя ==========
Шмякнув замороженный квадрат зерна в тарелку, я аккуратно заливаю его водой из фляги, кладу поверх дешёвую таблетку-нагревашку и смотрю, как эта масса медленно набухает, превращаясь в сизо-жёлтое подобие каши. Раньше, рассказывали, крупу приходилось перебирать вручную. Когда попадались сорные семена или чёрные мелкие камни, их подцепляли пальцами и — хоп — в мусорку.
После третьей ложки едва размякшей безвкусной каши задираю голову к ночному небу, позволяя ветру выбить из-за уха несколько прядей. Круглая луна горит холодным белым светом — опять мне сегодня не спать, опять мне бездельно слоняться, заведённой полнолунием.
Половина каши не лезет в желудок: не стоило перед этим выпивать целую бутыль воды. Могу поклясться, что через час мне это аукнется — заурчу-забурчу от вновь подкатившего голода. Лучше пока не пересекаться с Эрастом, а то уже предвижу его ехидные комментарии.
Лёгким движением руки делаю взмах тарелкой, отправляя кашу в свободный полёт до ближайшего телевизора. Ну, или стиральной машины, разберёшь тут ночью, где что. Да и у крошечных фонариков, встроенных в мои очки-гогглы, стремительно уменьшается мощность. Поэтому я отключаю свет, поднимаю очки на лоб и глубоко вдыхаю характерный запах ржавчины.
Отщепенством не стоит гордиться, как начищенной медалью. Ни черта от этого толку.
Возможно, мне просто не повезло — когда я оканчивала последний класс лицея, в стране выдалось особо неспокойное времечко: каждый месяц в Столице вспыхивали протестные акции. Ради чего люди заполняли площади и проспекты? Причины множились, как клетки плесени: растущий уровень бедности, проворовавшиеся министры, беспредел чиновников, посягательство госбезопасности на личные свободы и смотрящий на это сквозь холёные пальцы господин Головецкий — наш глава государства, нечто сухопарое и седобровое. Властвовать он начал давно — за год до моего рождения, и всю свою жизнь я то и дело видела на экране Головецкое непроницаемо-строгое лицо — понимал ведь, что улыбка всегда будет прошита фальшью. Когда же настали беспокойные времена, а недоверие к власти достигло своего пика, Головецкий помрачнел ещё больше и заточил иглы на своих ежовых рукавицах.
Столкновения протестующих с силовиками уже не обходились без жертв. Особо ярые попадали под гвардейские пули, гвардейцев в ответку забивали озверевшие мятежники, а беснующаяся толпа топтала и тех, и других… Помню день, когда возвращалась в лицей после выходных, и видела, как апельсиновые машины-поливалки смывали кровь с мостовой. Или как нас, лицеистов, на несколько дней запирали в спальном корпусе, пока в центре чернили небо горящие покрышки. И среди незаправленных кроватей множились догадки, что на самом деле происходит в Столице и других городах — новостным сводкам мы с сотоварищами не верили, а доступ в сеть нам «заблаговременно» перекрыли.
Лицей наш находился под покровительством Головецкого, когда-то заложившего первый камень в его фундамент. Несмотря на излишний лоск и строгость правил, за годы я успела прикипеть к этому закрытому мирку с огромными интерактивными классами, бассейном, ядовито-голубеньким от химикатов, абрикосовым садиком и тёплыми спальнями под мягким розовым светом. Настолько, что не могла в одиночку засыпать на выходных, а выбираться в центр предпочитала только вместе с классом.
Когда же сверху приказали спасать неокрепшие умы юнцов, нахождение в лицейских стенах превратилось в пытку. Мало нам было висевших всюду угрюмых Головецких портретов (даже в душевой он взирал на нас из-под седых бровей, и попробуй только забрызгать стекло!). Отныне вместо необходимых мне иностранных языков всё больше времени стало уделяться урокам патриотизма. Весёлый компот нам выпал: каждодневные шесть уроков плюс два часа разжижающей мозг агитки.
Курчавая учительница естествознания вещала нам о былых славных подвигах, поминала являвшихся во время сражений ангелов и вражьи орды, львами удиравшие под нашим огнём; жирня доску, выводила фотографии чистеньких офицеров с россыпью медалей на парадных кителях, натуженно улыбающихся деятелей разных лет в окружении флагов-стягов-знамён, подрумяненных матерей-героинь, облепленных детишками, золочёного попа, которого умильно трепал за бороду сидящий у него на плечах мальчик-послушник, а под конец продемонстрировала и ставший притчей во языцех снимок Головецкого в короткополой панамке, потрошащего с деревенскими рыбаками пойманных пескарей.
Один раз так вообще притащили пилота-героя, он сверкал отпечатанным на биопринтере глазом и невероятно зелёным голосом сетовал, дескать, пока он террористов пачками мочил, в Столице пидорюг расплодилось: ехал он к нам на урок и в переулке сосущихся пацанов увидел — насилу его водитель удержал.
В конце этой тягучки мы обыденно фальшивили слезливую песенку, отдававшую заквашенными сухарями, — о бескрайних полях, вражеском брюхе на нашем штыке и нерушимой пуповине с родимой землёй.
