Эрхард уставился на столешницу; из-за дурных предчувствий его сердце колотилось в бешеном ритме. Очевидно, музыкант пошел в полицию и изложил собственный, своеобразный взгляд на случившееся. Такого он не ожидал. Нельзя, чтобы его имя связывали с Алиной.
– То, что случилось с этим молодым музыкантом, ужасно, хотя мне об этом ничего не известно.
Хассиб снова засмеялся:
– Наверное, на нашем острове есть другой пожилой господин с четырьмя пальцами!
– Извините, молодой человек, но это был не я.
– Что вы делали здесь, в управлении, двадцать девятого января?
Эрхард в замешательстве нахмурился.
– Позвольте немного вам помочь. В тот день мы с вами столкнулись у входа.
Ах да. В тот день он украл коробку с газетными обрывками.
– Я доставлял посылку, – сказал он.
– Которую вас просили куда-то отвезти. Куда?
– Не помню.
– По вашим словам, в Морро-Хабле. Верно?
– Да, раз вы так говорите.
– Кто просил вас доставить посылку?
– Не знаю, кто-то по фамилии Гарсиа.
– Любопытно, Хорсенсен. – Хассиб покосился на своего коллегу. – Как ни странно, в тот день никто ни здесь, в управлении, ни в Морро-Хабле не просил доставить или отправить посылку.
– Ну и порядочки у вас! – проворчал Эрхард, напряженно думая, как выйти из положения. – Я выполнил поручение. Человек, назвавшийся Гарсиа, принял посылку у входа в участок Морро-Хабле.
Хассиб подмигнул:
– Хотите сказать, что кто-то из наших сотрудников мне лжет? И они не получали доставленную вами посылку?
– Откуда мне знать? Они же ваши коллеги. Не знаю, зачем они лгут.
Хассиб со свистом втянул в себя воздух:
– Лжете-то вы, проклятый старый идиот! Чем больше лжете, тем глубже увязаете в дерьме.
Эрхард закрыл лицо руками. Его лицо как будто связано с руками полицейского крючками и проволокой; всякий раз, как Хассиб тычет в него пальцем или хлопает по столешнице, Эрхарда словно тащит сразу в разные стороны.
– Вы были влюблены в Беатрис Колини?
«Пробует зайти с другой стороны», – догадался Эрхард.
– Она была для меня как дочь.
– Вы были влюблены в нее?
– Нет. Но я был к ней очень привязан. – «И сейчас привязан», – подумал он.
– Наверное, вам трудно было находиться рядом с такой женщиной, а? Смотреть можно, трогать нельзя…
– На что вы намекаете?
– Да ладно вам, Хорсенсен! Она классная телка, настоящая красотка. По словам моих коллег, в «Желтом петухе» про нее рассказывали массу интересного.
Хассиб говорил так нарочно, чтобы спровоцировать его, но Эрхард невольно представлял себе Беатрис; она действительно иногда выглядела вызывающе, почти вульгарно. Он вспоминал ее длинные ногти, ярко-красную губную помаду; он помнил, как она словно невзначай выставляла на всеобщее обозрение край бюстгальтера. Но границ благопристойности она не нарушала.
– Я не слушаю сплетен. Для меня она была другом, и больше ничего. Я вдвое старше ее!
Ему приходилось напрягаться, он не должен забывать, что надо говорить о ней в прошедшем времени.
– Последнее время вы на удивление заняты, так?
– Теперь я директор, – объяснил Эрхард, хотя Хассиб явно имеет в виду нечто другое.
– Ездите туда-сюда, встречаетесь с журналистами в самых необычных местах.
Оказывается, полицейские не настолько дезинформированы, как ему казалось. Эрхарда это испугало.
– К тому делу мои поездки отношения не имеют.
– К какому делу?
– К Раулю. Я ездил на Тенерифе, чтобы кое с кем поговорить.
– С кем?
Эрхард выдержал взгляд Хассиба. У него мощный позыв рассказать ему все. О мальчике на пляже. Об Алине, Эммануэле Палабрасе, Беатрис, угоне судна. Но он боялся, что его рассказ получится бессвязным и совершенно неправдоподобным. Поэтому он держал язык за зубами и ждал, когда Хассиб отвернется.
– Когда вы в последний раз были на Тенерифе?
– М-м-м… несколько дней назад.
– А до того?
– Не помню. Недели две назад.
– Я освежу вашу память. Вы были там тридцать первого января. Ровно через одиннадцать дней после того, как Рауля Палабраса видели у вас дома.
– Его не было у меня дома.
– Так говорите вы. Чем вы занимались на Тенерифе?
– Кое с кем разговаривал.
– Думаете, мы не знаем, чем вы там занимались?
Эрхард снова почувствовал, как его лицо дергается в ответ на жестикуляцию Хассиба. Ему даже показалось, что его глаза налились кровью от напряжения.
– Вы прожили на Фуэртевентуре семнадцать лет. И сколько раз за этот срок вы ездили на Тенерифе, чтобы кое с кем поговорить? Отвечать не обязательно, я сам вам скажу. Ноль. Ноль раз, мать вашу! И вы хотите, чтобы я поверил, что вы ничего не замышляете? Что вы ничего от нас не скрываете?
– Вы говорили с Берналем. Вы знаете, чем я занимаюсь. Делаю вашу работу. Делаю то, что должны были делать вы с самого начала.
– Это вы так утверждаете, и все считают, что так оно и есть. Ну и как? Нашли вы мать ребенка? Разгадали тайну его смерти?
– Нет. Но я нашел больше, чем удалось вам.
Хассиб ухмыльнулся:
– Вам бы хотелось так думать. А может быть, вы объясните, например, почему позавчера какой-то семнадцатилетний идиот покончил с собой, наехав на мачту освещения в Виллаверде, или почему несколько недель назад молодая девушка захлебнулась в собственной блевотине…
– Это не моя забота.
