— Путь истинного монашества — это путь совершенного самоотречения от мира и всего, чем этот мир привязывает нас к себе, держит, не хочет отпускать, — матушка Антония снова старалась терпеливо объяснить юной послушнице цель подвига, к которому та готовила себя. — Сейчас много говорят и пишут о том, что христианство — религия веселья и радости, а монашество, дескать, все облекает в печаль и черную одежду. Найди хотя бы одного сектанта, ставшего монахом: а ведь все они много кричат о том, что именно они являются истинными христианами. Найди, покажи мне хотя бы одного, кто раздал все, что имеет, отрекся от всего, даже собственного имени, и ушел служить Богу.
Противники монашества хотят убедить нас, что христианство — это религия жизни и что говорит она о жизни, а монашество все твердит о смерти, об одной смерти и ни о чем больше. А еще сектанты учат, что Христос не требует от нас никакого подвига, что аскетизм, подвижничество нигде не указаны в Евангелии. Якобы, подвиг монашества является следствием не любви к Богу, а наоборот: эгоизма, себялюбия, заботы только о себе самом, о своем личном спасении, а никак не о ближних и не обо всем мире. Нам говорят, что этот подвиг не только не приносит никому пользы и никому не нужен, но даже вреден. Спрашивают: кому польза от того, что я отказал себе в том или другом удовольствии, ел капусту и картофель вместо мяса? И ведь такие рассуждения можно ныне услышать не только от ярых противников монашеского образа жизни — сектантов, но и от людей, именующих себя православными и вместе с тем выступающими за реформацию многовековых традиций Православия. Эти люди внушают нам, что время монашества прошло, что сейчас в нем нет никакой необходимости.
Православию во все времена было нелегко, трудно. Ныне же пришло время особо изощренных искушений. И вот что характерно: чем сильнее нападки на Церковь Христову, чем глубже нравственное падение общества, чем наглее насаждается неверие, вседозволенность, культ наживы, разных наслаждений и удовольствий, тем более злостными и прямо бешеными становятся нападки на монашество. И чем сильнее Христовым врагам хочется поскорее ниспровергнуть Церковь, тем более у них разгорается желание, прежде всего, уменьшить в ней число монахов и монастырей, преградить людям путь к подвижничеству, уронить в глазах всех этот подвиг веры. Оно и не дивно. Ведь знают слуги дьявола, что с падением монашества и Православия падет все православное: смиренномудрие, богослужение, покорность церковной власти… Знают это — поэтому с тем большею злобою ополчаются против нас.
…Настоятельница задумалась.
— Давай-ка на минуту согласимся, что подвижничество вообще, а монашество в особенности, требует от человека чего-то противоестественного. Предположим, что это так на самом деле. Тогда почему во все времена монастыри были переполнены, а желающих принять монашеские обеты — хоть отбавляй? Неужели все, кто выбирал для себя монашество, были какими-то извращенцами общественной жизни? Стоило только открыться хоть небольшому монастырю — как тотчас же в нем появлялись насельники.
Монашество наложило печать святости на душу всего православного народа, сделало ее доступной к святым запросам и влечениям к Богу и небу. Монашество наложило печать порядка, мира, чистоты и на семью, сделав ее «домашней церковью», дало обществу те нравственные ориентиры, по которым живут черноризцы: повиновение старшим, послушание, безгневие, терпение, смирение, упование на милость и волю Божью, равнодушие к материальным благам, комфорту.
Неужели подвиг монашества, если бы он был на самом деле противоестественным, мог принести такие плоды? А если всякое христианское подвижничество называть неестественным и таким считать, тогда с тем же основанием следует считать неестественными все христианские добродетели, ибо все они требуют подвига и сдержанности. Или не так?
Надежда улыбнулась.
— Есть люди, всецело преданные Богу и Церкви, высокому религиозному служению, — продолжала игуменья. — Они желают до конца безраздельно отдаваться служению Богу, они живут только этой идеей, они служат только Церкви. Естественно ли им запрещать такое целостное и безраздельное служение? Богоматерь, Иоанн Креститель, Иоанн Богослов, апостол Павел, сотни, тысячи подвижников благочестия, веры. Можно ли было их принудить к браку и семье? Сам Спаситель, совершеннейший Человек, восприявший все человеческое — от рождения и младенчества до голода, страданий и смерти, однако, не имел семьи, ибо семьей Его был весь род человеческий. И это не было нарушением законов естества.
