…Снова снег – куда деваться?
Кот пропал. Мне скоро двадцать.
Да славится мойщик посуды,
Больной без ее белизны,
Маляр, потерявший рассудок
От свежебеленной стены,
Кондитер, седой и хохлатый,
Над облаком пыли мучной.
Берущий безбожную плату
За белые платья портной.
Уборщик, ругающий лето
За усланный тополем сад,
И злая причуда поэта
Бумагу марать наугад.
«Как же ты изменилась,
Словно с неба свалилась!».
Я прекрасна, как Фея Драже.
Я с лицом беспечальным
И с кольцом обручальным,
В платье, розовом, как бланманже.
«Где ты был эти годы?».
Как качаются своды?
Как оркестр военный гремит!
В зале консерваторском
С палочкой дирижерской
Моя детская тайна стоит.
Разноцветное утро.
Разве кто-нибудь умер?
Так печален оркестр духовой.
Тонких веток качанье,
Это наше прощанье
Тихим маршем плывет над Москвой.
В этом театральном магазине
Я скрываюсь от дождей и бед.
Трогаю пуанты на витрине.
Даже если в доме денег нет.
Покупаю тени цвета сливы,
Крашу губы, в зеркальце смотря.
Буду разноцветной и счастливой
Среди пестрых листьев сентября.
От ветров осенних не замерзну
Под плащом для гномов и принцесс.
В городе, как в солнечной гримерной,
Пахнет ожиданием чудес.
Я иду по синим лужам
Не с подругой и не с мужем.
Угадайте, рядом кто?
Клоун в стареньком пальто!
Настоящий клоун Вова,
Старшекурсник циркового.
Он пока не знаменит,
Но нисколько не грустит.
Тает снежная завеса,
Воздух мартовский лучист.
Я твержу: «Я поэтесса!»,
Он мечтает: «Я – артист!».
Бабушка, нахохленная птица,
На кровати в сумерках сидит.
То, что нынче бабушке приснится,
Завтра утром сбыться норовит.
Древняя, ослепшая, глухая,
Смотрит сны, как видео-кино,
Молодым назавтра предрекая
То, что было с ней давным-давно.
Нас Господь сотворил из стекла,
Души вдул сквозь прозрачные лица.
Помолчал. Наказал не разбиться
От любви, от ударов, от зла.
Мудр Творец, потому не хандрит,
Если чья-то душа догорает.
А когда человек умирает,
Из осколков – другого творит.
Я различаю свет во мраке
И понимаю: мрак – ничто,
Когда выходит в рыжем фраке
Любимец цирка шапито.
Когда артистка цирковая
Опасный выполняет трюк,
Я вместе с ней, едва живая,
Лечу, зубами сжав мундштук.
Что б в этом бешеном круженье
Перемолоть, перекружить
Все то, что только отраженье
Глагола пламенного: «жить!».
Мы целую зиму мечтали о лете,
Чтоб белый наш дом, как валун придорожный,
Увили горошка душистые плети
И вырос – у лифта почти! – подорожник!
Чтоб пели стрекозы на автостоянке
И крались коты за кустом барбариса,
И бабушка гордо сажала в жестянке
По горстке семян – ноготков и редиса.
А после, устав от тягучего зноя,
Мы слышали, как завывают метели.
И вновь получилось все так, как хотели.
И снова нам видится что-то иное…
Октябрь, хрипя, поднялся на дыбы
Над переулком,
Осенью прожженным.
А в воздухе – такая напряженность,
Что ей сродни – призывны клик трубы.
Снег пошел без команды: «Мотор!»,
Без хлопушек и чьей-нибудь воли.
Десять дублей. Он вышел из роли
И покорно улегся на двор.
В снегопад у окна постоять,
Два цветка бутафорских сжимая…
Осветители переживали:
Надо осень по фильму снимать.
Ты явишься прямо с мороза
С портфелем в озябшей руке,
Как самая дивная проза
На самой нескучной строке.
Я прыгну, как кошка, с дивана,
Смеясь от таких пустяков,
Что вновь – продолженье романа,
И больше не будет стихов!
Какую яркую приманку
Судьба подкинула опять,
Чтоб подразнить, как обезьянку,
И за решетку приз убрать.
А мне – стоять с рукой пустою,
Того не в силах укусить,
Кто с идиотской простотою
Игрушку дергает за нить.
Твердила мама: «Жизнь жестока!».
Я тайно думала: «Вранье!»
И убегала, как с урока,
От смысла здравого ее.
Какие глупости! Жестоким
Никто не может быть со мной!
Я молода, я нравлюсь стольким,
Я замуж выйду той весной…
Лет десять бешено промчалось –
Зима, весна, и вновь зима…
Но если что-то и осталось
Смешным – то это я сама.
Сковородки, кастрюли, тряпки –
Как ведьмовские причиндалы.
Космы сизые нашей бабки –
Словно дым над косынкой алой.
Приговаривает, ворожит,
Проклиная нашу беспечность,
И скучает, что день не прожит –
Будет вечер, длинный, как вечность.
Ведь пока эти руки в тесте
И глаза от дыма слезятся,
Будет время стоять на месте,
Будем мы детьми оставаться.
Я с веером печально танцевала,
Как бабочка с оторванным крылом.
Мои друзья привычно и устало,
Острили, оставаясь за столом,
Передавали вежливо солонки
И пели, в такт стаканами звеня…
Мое крыло из крашеной соломки
Мотало вдоль по комнате меня.
Я билась о зашторенные окна,
Над вазами срывая лепестки,
И танец, исковерканный, как окрик,
Свой странный ритм выстукивал в виски.
Ты до конца его длинноты выждал
И лишь тогда себе позволил встать,
Когда решил, что я сумею выжить,
Хоть неизвестно, буду ли летать.
Я исчезаю без следа:
Июль и голубое платье.
Тебе останется проклятье
Запомнить это навсегда.
И видеть сотни раз во сне,
Как я бегу среди прохожих,
