…Этот город самый лучший город на Земле.
Он как будто нарисован мелом на стене.
Нарисованы бульвары, реки и мосты,
Разноцветные веснушки, белые банты.
Этот город, просыпаясь, смотрит в облака.
Где-то там совсем недавно пряталась луна.
А теперь взрывают птицы крыльями восход,
И куда— то уплывает белый пароход.
Этот город не похожий ни на что вокруг,
Улыбается прохожий ни за пять минут,
Помогает человеку верить в чудеса,
Распускаются фонтаны прямо в небеса.
Я не знаю, где еще на этом свете
Есть такая же весна…
Я, пожалуй, отпущу попутный ветер
И останусь навсегда…
— А другое?
Что такое осень? Это ветер,
Вновь играет рваными цепями.
Осень, доползем ли, долетим ли до ответа?
Что же будет с Родиной и с нами?
Осень, доползем ли, долетим ли до рассвета?
Осень, что же будет завтра с нами?
Я вздохнула, и водитель покосился на меня с интересом.
— Ничего не нравится? Сейчас поищем еще…
Снова покрутил ручку радио.
…All you need is love,
All you need is love!..
Я посмотрела умоляюще:
— А еще другое? Последний раз?
На этот раз вместо песни мы нарвались на читаемые речитативом стихи:
…Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист…
— Ну вот. Есенин хоть годится? — спросил водитель.
— А давайте вообще без радио, в тишине поедем? Лучше уж с мыслями… — я сглотнула опять начинающиеся слезы.
Водитель равнодушно пожал плечами и выключил звук. Стало слышно, как урчит видавший виды мотор его старенькой «Волги».
— Ну, с мыслями так с мыслями. Как вам будет угодно. Только по мне — так уж лучше с радио. А то мысли — дело опасное, до нехорошего могут довести.
С мыслями… Мыслями…
С мыслями («дело опасное») у меня было совсем плохо.
Ехать домой на Староконюшенный совершенно расхотелось. ЧТО я скажу Даше? Что не нашла ее папы? Что не имею больше ни малейшего представления, как и где его искать? Что мы с ней теперь будем жить вместе в противной полупустой чужой квартире до тех пор, пока у нас не кончатся деньги, а потом я пойду в милицию, сдамся и сяду в тюрьму, откуда, вероятнее всего, больше никогда не выйду, а Дашу отдадут матери, и Макс останется на полном нуле и начнет жизнь заново?
Пока мы доехали, в Москве уже начались красивые сиреневые сумерки. Попросив остановить машину, я вышла у метро «Киевская», и ноги сами повели меня в сторону недавно построенного стеклянного моста через реку. Облокотившись о каменный парапет набережной, я смотрела на уходящую куда-то воду, и мысли мои текли на грустный философский лад.
Вот так, думала я, нас рождают, забыв предупредить, что теперь со всем этим надо лет семьдесят делать, и мы, как палочки-веточки, соринки в безбрежных жизненных водах куда-то плывем себе по течению, и что нас ждет впереди — даже не догадываемся. Вернее, в самом-самом далеком будущем концовка у нас известная, но мы живем так, как будто именно этого мы и не знаем. Как будто мы вечные, и все это никогда не закончится. Пытаемся биться за место под солнцем, будто его можно забрать с собой.
Мимо меня по набережной проехал троллейбус. Прилипнув к окну расплющенным носом, на меня уставилась из него маленькая девочка. Я помахала. Она отлипла носом от стекла и, улыбнувшись, словно на минуту солнышко из-за туч вышло, тоже помахала мне.
Когда-то давно (было ощущение, что настолько давно, как будто уже в прошлой жизни) я ездила на этом троллейбусе номер тридцать четыре каждый день в школу. Вот так же расплющивала нос о грязное стекло и смотрела на взрослых теть, которые, возможно, так же стояли, облокотившись о парапет Москвы-реки, и в полной безысходности смотрели на уходящую воду.
Я попыталась понять по воде, в какую сторону она течет, но темная в быстро сгущающихся сумерках река, казалось, двигалась без направления. Тогда я плюнула в воду, чтобы посмотреть, куда будет двигаться слюна. Но, едва коснувшись поверхности, она тотчас растворилась и пропала. В голове крутилась навязчиво привязавшаяся песня «Русского радио»:
…Низкий дом без меня ссутулился,
Старый пес мой давно издох,
На московских изогнутых улицах,
Умереть, знать, судил мне Бог…
