— Жить будешь, — сказал он злорадно щерясь. — Эти несколько грамм своего мяса посвяти Первому.
— Я бы предпочел поставить свечку, — проворчал я, поднимаясь. — Эй, Олечуч! Ты убил его! Да?
— Да. Я убил.
— Кретин соломенный!
— Что?
— Кре-тин со-ло-мен-ный!
Олечуч посмотрел на Рема, как бы прося у него объяснения. Сухолюд пожал плечами.
— Знаешь, что ты наделал? Змей бы тебя подрал.
Олечуч молчал.
— В этой башне все взаимосвязано! — проговорил я отчаянно. — Неужели первый этаж вас ничему не научил? Там были во-о-от такие мелкие вошки, но нам пришлось сорок раз пройтись туда и обратно, чтобы заслужить возможность действительно миновать их. И что теперь? Ты же его на куски распилил соломенный мясник!
Манекен не шевельнулся.
— Он был огромен, — добавил я. — И вызовет такой же резонанс.
Под забралом раздалось ворчание, словно где-то далеко грызлась свора собак.
— А, змей с ним, сам же и виноват, что не предупредил. Ладно, Олечуч, не бери в голову. Просто теперь нам нужно держать ухо востро и посматривать назад. И, знаешь что? Ты неплохо сработал. Ты всякого верно, навидался, будучи обычным чучелом?
— В совершенстве я заучил только один стиль боя, — откликнулся Олечуч. — Он называется «бей». Очень эффективно. Кия!
Рем довольно гоготнул.
Далее мы решили не расходиться, и принялись вместе прочесывать второй этаж в поисках лестницы. Рем осведомился, почему у меня, женоподобного умника родом из Мягкоперинии, нет карты, раз уж я такой ошеломительно умный. Я объяснил ему, что проект башни был настолько секретным, что схем планировки не сохранилось. Возможно даже, что они существовали лишь в уме архитектора. Потом Олечуч потребовал рассказать ему всю предысторию башни и раскрыть ее мифологию. Ужав все прочитанные мной исторические талмуды до размеров затянутой байки про злого колдуна и доброго властелина, я сделал и это.
Так, за увлекательными беседами, мы обнаружили нашу «лестницу».
Платформа подъемника была широкой, рассчитанной на несколько десятков спасающихся гвардейцев и напоминала корзинку с двухметровыми железными стенами, довольно тонкими, чтобы не создавать лишний балласт. Пол был сколочен из легкой и прочной древесины, обитой стальными полосами. Впрочем, говоря «легкой и прочной» я лишь цитировал строителей, которые работали здесь больше трехсот нерестов назад. В действительности же платформа изрядно прогнила, и доски сварливо трещали под ногами. Вся эта конструкция относительно легко перенесла облучение, если не считать светящихся пузырей и колыхающихся колосков какого-то странного растения.
— Да, — сказал я, осторожно перемещаясь по щелкающим перекладинам. — Тут уж точно обошлось без маггии. Не знаю даже, к счастью или… Эй, Олечуч, потяни-ка тот рычаг.
Некоторое время ничего не происходило, но потом за стенами послышался тихий шелест, словно струи песка сеялись вниз.
— Ага, — сказал я. — Начал наполнятся противовес. Все на борт.
Олечуч зашел на платформу и тут же провалился по щиколотку в крякнувшую от ужаса древесину.
— Держись ближе к бортам, — предупредил я.
Рем удобно устроился в углу, присев на вещмешок. Запыхтел трубкой.
Потом, откуда ни возьмись, прискакал Проглот. Он принялся возбужденно хлопать пастью и негромко булькать, словно жалуясь на что-то.
— Что это с ним? — пыхнул Рем. — Будто приведение увидал.
— Скорей уж что-то, что не влезло ему в пасть, — усмехнулся я, почесав вспотевшие бока.
Собственно, я действительно сопрел, и только сейчас обратил внимание на то, что воздух становиться горячим, спертым, а из лабиринта накатывают волны тепла, словно кто-то открывает и закрывает пасть огромной домны.
— Что-то, jaram, жарковато становиться, — завозился Рем.
— Ты тоже заметил? — спросил я.
— Заметил? — переспросил Рем, расстегивая сюртук. — Конечно, раз уж с меня течет в три ручья! Как на старой доброй Менаде.
—
Я честно прислушался, высунув голову наружу. Рем прочистил ухо мизинцем и тоже насторожился как охотничий пес. Сначала я слышал только, как сопит Рем, да еще что-то шумно переваривал Проглот. Понимание пришло с новой волной сухости; что-то потрескивало там вдалеке, среди пересечений камня. Потрескивало, вздыхало, словно занималось пламя лесного пожара… И тут я увидел его: огромный язык кроваво-красного пламени взметнулся над стенами лабиринта, ничего не осветив, будто взметнулся не огонь, а шелковый парус. Он истончился, рванулся прямо вверх и исчез, но потом, — я снова облился потом, но на этот раз не из-за жары, — пролетел обратно и упал где-то в лабиринте.
— Кости Первого! — прошептал я, еле ворочая разбухшим языком.
Олечуч, не мешкая, взялся за края дверной перегородки и несколькими рывками поставил ее на место, закрыв вход на платформу. Потом заскрежетал засовом.
— Правильно, — сказал я, маленькими глоточками опустошая свою флягу. — Змеева пыль. Видал, Рем?
— Ага, jaram blos! — прогундосил сухолюд сквозь намотанную повязку.
— Оно идет, — гипнотически прошептал Олечуч. — Оно велико!
