Отсутствие Анны полностью

Когда Аня была маленькой, двор выглядел совершенно иначе. Горка всегда была какой-то поржавевшей, хотя каждый год ее исправно чистили и красили коммунальщики. Качели скрипели, а на скамейках вечно не хватало хотя бы одной желто-зеленой дощечки. В углу стоял каменный олень с отбитым рогом – дети боролись за право посидеть на нем, а оседлав наконец, не знали, что им дальше делать.

В песочнице можно было найти бесхозный совок или формочку в виде морской раковины. Под навесом без скамеек дважды в день собирались мамы со всех окрестных дворов – курили, говорили, смеялись и время от времени покрикивали на малышню, если вдруг кто-то пытался покинуть родительское поле зрения. Да, они курили и кричали, но в ее мыслях все они были Идеальными Мамочками с мужьями, печеньем и плюшевыми медведями. Она – нет.

Когда Марина в первый раз пришла туда с коляской, в которой лежала надежно укутанная мамой Аня, то ощутила острый приступ уныния. Почти все здесь, под навесом, были старше ее, и она никого не знала. На нее смотрели с интересом, но, как она поняла уже позднее, без особого осуждения.

В тот первый день она забилась в самый дальний угол двора и, стоило Ане заплакать, торопливо покатила коляску за дом, с силой налегая на ручки. Ей не хотелось, чтобы кто-то из них начал давать советы или, того хуже, счел ее никудышной матерью.

Дома ждала мама – теперь с вечно плотно стиснутыми губами, с презрением в глазах, которое тут же сменялось настоящей ненавистью, когда к ним заходил Максим.

В первый раз он появился через неделю после рождения Ани. В тот день Марина была с дочкой дома одна. Тогда еще казалось, что у нее будет достаточно времени, чтобы выполнять университетские задания, пока ребенок спит: наивно Марина воображала, что Аня не помешает закончить учебу и будет чем-то вроде сопящего свертка, который нужно взять в руки несколько раз в день, накормить и положить обратно. Конечно, нечего было и думать о том, чтобы учиться на очном отделении или продолжать работать в кафе… Но, несмотря на все непонимания между ними, Марина мысленно благодарила бога за то, что мать согласилась поддержать ее первые пару лет. «Тебя и ее, а не этого мерзавца», – она никогда не забывала особенно это подчеркнуть.

Аня кричала. Кричала утром, днем, вечером и ночью, и это было поразительно с учетом того, какой молчаливой и серьезной она казалось в роддоме. Оказавшись дома, она закричала, как будто почувствовала неладное, и не умолкала, кажется, с полгода после этого.

Всю первую неделю Марина провела в состоянии, близком к помешательству, пытаясь успокоить ребенка и переписать конспект одновременно, а за следующие несколько месяцев поняла, каким разнообразным может быть детский плач. Сдавленное хмыканье и высокие, чистые, торжествующие вопли, переливистые истерические трели, басовитый голодный вой… Вскоре Марина знала их все, и по ночам, едва заслышав звуки из подаренной соседями кроватки, просыпалась, трясясь, в холодном поту.

Когда Макс впервые пришел, чтобы увидеть дочь, Марина не спала двое суток и, открыв дверь, не сумела разозлиться – на это просто не было сил.

– Выглядишь усталой! – заметил он, вручая ей пять красных роз и бутылку вина. – А где он?

Сам Максим усталым не выглядел – наоборот, Марине показалось, что его губы и глаза стали еще ярче обычного, как будто, даже не видя ее, все это время он питался ее страданиями.

– Мне нельзя вино, – пробормотала она, ставя бутылку на полку под зеркалом, – и это не он, а она. Аня.

– Значит, выпьем потом, когда будет можно, – бодро сказал Максим и чмокнул ее в губы. Прежде от его прикосновений внутри у нее огненными лепестками распускался красный цветок, но теперь Марина не почувствовала ничего – только хотелось, чтобы он ушел и оставил ее одну, прихватив с собой свою бесконечно орущую, красную от воплей маленькую зловредную дочку.

Они прошли в комнату и встали у кроватки. Максим с интересом разглядывал дочь, для разнообразия спящую.

– А она похожа на меня, правда? – Он аккуратно коснулся щечки дочери и прищурился. – Нос… И рот… Похожа, да?

– Очень похожа, – покорно отозвалась Марина, а потом, поколебавшись, заговорила о том, что волновало ее все эти месяцы: – Максим, что мы будем делать?

– В смысле, что мы будем делать? – Он неотрывно смотрел на ребенка. Марина не видела выражения его глаз – заметила только, как покраснела шея.

– Ну… Ты когда планируешь нас перевозить? Я имею в виду… Мама согласилась помочь, но… Если ты… Она злится, конечно, но я ей объяснила, что, пока она маленькая… Почему ты не пришел? Мама была в ярости, и я так ждала тебя… Я… Ее смущает еще, что мы не женаты пока что, и…

Смущает. Да, это было то самое слово.

Максим упорно молчал и продолжал разглядывать дочь. Марина смотрела на него и видела дрожащее пламя свечей и темноту, слышала тяжесть дыхания, чувствовала запах пролившегося на простыни вина, а еще его собственный, ни на что не похожий.

Теперь казалось, что все это было только сном.