Отсутствие Анны полностью

Марина читала сводки происшествий, статистику, историю громких пропаж и еще более громких возвращений каждый вечер, чтобы хоть чем-то себя занять. Она знала: после нескольких недель отсутствия вероятность увидеть пропавшего живым и здоровым близка к нулю. Да, она хорошо это знала, вот только знание, информация, логика – все это больше не имело значения.

Она читала истории Наташи Кампуш, Джейси Дьюгард, жертв Мохова, и думала: пусть лучше так. Только бы она была жива. Пусть похититель не обидит ее слишком сильно. Пусть прямо в этот самый момент она усыпит его бдительность, заметит неплотно закрытую дверь или неосторожно оставленный без присмотра тяжелый предмет. Пусть превратит голову похитителя в кашу. Пусть не побоится использовать случай и найдет выход.

Марина старалась не думать о десятках, сотнях историй, герои которых так и не дождались своего случая.

На поверхности озера появился тонкий ледок, и в воздухе висел мороз, похожий на этот лед, такой же прозрачный и ломкий. Марина вдруг осознала, что дремлет, привалившись к скамейке, и вяло подумала о том, что на улице не настолько холодно, чтобы умереть легкой и приятной сонной смертью.

Несколько ночей до этого она практически не спала, а вот теперь – сумела уснуть.

Ей даже снился сон.

Она шла по берегу моря, по самой кромке волн, и чувствовала, как языки пены облизывают ступни. Была ночь, и от темноты волн исходила неясная угроза. Глубина волновалась, раскатывалась, рокотала, волны создавали маленькие завихрения и водовороты, и Марина подходила ближе и ближе к ним, чувствуя, как вода доходит до щиколоток, а потом и коленей. Марина чувствовала: идти дальше нельзя, но все равно шла, как будто подчиняясь зову кого-то, кого не послушать было нельзя.

В темной глубине у ее ног, казалось, дно резко обрывалось головокружительной пропастью, в которой мерцали, мигая, теплые соленые огоньки. Огоньки разглядывали Марину парами, и во сне она четко знала: это глаза существ, которые вот-вот устанут просто смотреть и поднимутся на поверхность.

Она видела, как ближайшая пара глаз, крупных и оранжевых, моргнула и начала свой путь наверх – медленными, плавными спиралями. Что-то темное, большое и, вероятно, скользкое, двигалось к ней, а она ничего не могла сделать – только стояла, бессмысленно глядя в темноту, прислушиваясь к неумолимому плеску.

Марина открыла глаза. Поднялся ветер, и еще не взятая льдом вода у берега плескалась, как будто пыталась перелиться через край.

Пошатываясь, Марина поднялась со скамейки, поймала на себе взгляд модно одетой молодой матери с черной коляской. Мать торопливо отвела взгляд в сторону и стремительно покатила коляску прочь. Вот как теперь она выглядит со стороны – как кто-то, от кого стоит держаться подальше, когда гуляешь в парке с маленьким ребенком.

Марина провела рукой по волосам. Корни отросли, но она не ходила к парикмахеру. Просто не могла заставить себя прийти туда, где, возможно, уже все было известно (Как ты справляешься?) или не было неизвестно ничего (Куда Аня думает поступать?). Искать нового парикмахера не было сил.

Она больше не носила линзы, потому что это – не лучший выбор для того, кто может расплакаться в любой момент, а вот очки – дополнительная защита от мира.

Еще недавно Марина радовалась, ловя на себе взгляды коллег или даже случайных прохожих на улицах, а теперь ей было страшно подумать о том, что кто-то может на нее посмотреть. Недавно она опоздала на встречу, потому что, только дойдя до метро, обнаружила, что надела под брюки, открывающие щиколотки, разные носки.

Вспомнив об этом снова – разные носки, взгляды людей, хихиканье, – Марина вдруг ощутила острый, алогичный прилив злости при мысли об Ане. Это Аня виновата во всем, что происходит, Аня ушла, чтобы наказать ее, и Аня наверняка наблюдает за ней откуда-то и смеется, смеется, смеется…