Здесь многих может озадачить концовка стихотворения: – «Иначе не могу». Тут, конечно, обязательно требуется объяснение причины появления такого ответа на вопросы и просьбу Майи. Дело в том, что во время почти годичного пребывания на Нижней Колыме, я (два месяца выполняя задание Е.А. Крейновича) на командировочные расходы, выданные Институтом языка, литературы и истории, благодаря директору, мудрой Евдокии Иннокентьевне Коркиной, и девять месяцев работая в Андрюшкинской восьмилетней школе, собирал языковые материалы для будущей диссертации, и обнаружил, что хорошими знатоками юкагирского языка являются старики, численность которых стремительно сокращалась ежегодно. Поэтому от этих пожилых людей надо было побыстрее собирать лексические, грамматические материалы. А для этого надо было быть дипломированным ученым-лингвистом после прохождения трехгодичного курса аспирантуры, а затем добиваться от руководства ИЯЛИ ежегодного финансирования экспедиционных работ на Нижней Колыме. Забегая вперед, с глубокой благодарностью скажу, что Е.И. Коркина сдержала свое слово, и в течение почти двадцати лет каждое лето я собирал лексические материалы для будущего словаря тундренных юкагиров.
На этом месте своего воспоминания я непременно должен сказать, что попытки уговорить Майю переехать в Якутск всей семьей не раз предпринимались с моей стороны. При этом она для примера приводила имена чукчей – писателя Юрия Рытхэу, ученого-этнографа и ученого-лингвиста Петра Иненликэя, нивхов – ученого-этнографа Чунера Таксами и составителя национальных учебников Николая Зескина, учителя и спортсмена Лазаря Бельды, нанайца по национальности, эвена, закончившего герценовский пединститут Василия Кейметинова и многих других северян, женившихся на женщинах-ленинградках и оставшихся работать и жить с семьей в городе Ленинграде. Тогда я Майе говорил, что у всех у них, в отличие от меня, их родные народы не находились на грани этнического исчезновения с лица земли. На это Майя отвечала: – «Ты что, не совсем нормальный, что ли? Неужели думаешь, что спасешь один народ, который считается вымирающим?» На это я отвечал: «Но кто-то из юкагиров должен взяться, хотя бы за продление жизни своего народа. У юкагиров язык и культура исчезают, нет у них ни письменности, ни школ, как у других северных народов». После ликвидации их единственного колхоза-миллионера на Нижней Колыме, во время пресловутой хрущевской кампании по укрупнению мелких хозяйств и ликвидации бесперспективных поселков и поселений, юкагиры оказались в другой местности. Я говорил Майе, что для юкагиров надо создавать буквари и учебники, составить словари и разговорники, направить на учебу юкагирских юношей и девушек, чтобы они стали представителями юкагирской интеллигенции, и так далее, и тому подобное. На все слова Майя лишь отрицательно качала головой, тихо говорила: «Ну и дурак же ты. Это же безнадежное дело».
Из всех этих разговоров о моих поездках в Якутию, позиции наши совпадали только в том, что мы хотели наших детей воспитать образованными и культурными людьми. У моей женушки Майи это было главной и основной целью. А у меня главный жизненный интерес вращался вокруг, несомненно, своего народа (по переписи населения СССР, в 1959 году юкагиров было 459 человек), утрачивающего родной язык и духовную культуру этноса, оказавшегося на грани исчезновения. И тут вспомнил горькие, глубоко задевающие душу юкагира, слова первого исследователя юкагирской духовной и материальной культуры В.И. Иохельсона, написанные в предисловии его капитального труда «Материалы по языку и фольклору юкагиров Колымского округа», изданного в 1900 году в Санкт-Петербурге: «Изучение языка, на двух наречиях которого говорят теперь всего около 500 человек (200 человек на верхнеколымском наречии и 300 на тундренном), есть труд весьма неблагодарный в практическом отношении, но, смею думать, для этнологии результаты этого изучения имеют тем большее значение, что в них собрана значительная часть из того, что еще сохранилось о языке и фольклоре древнего племени крайнего Северо-Востока Азии, племени, дни которого сочтены. Через несколько десятилетий юкагирский язык может исчезнуть, а племя, как таковое, прекратит свое существование, отчасти вымерев, отчасти растворившись в других племенах, и имя этого народа не будет пустым звуком» [1, 15].
