– Ты во Внешних пределах, Эдди, где Книгой правил подтираются. А теперь извини, мне надо идти. Я должен приготовить сэндвичи для Ульрики.
– Ульрики?
– Из зенитной башни, – кратко пояснил он, будто я обязан был знать об Ульрике.
Было пять минут шестого: хроматики в большинстве своем возвращались с работы к своим хобби или к дружескому общению. Для серых же настало время отправляться на третью работу. Я все еще терялся в загадках по поводу Джейн, а спросить ее можно было, лишь когда она пришла бы готовить ужин. Но мысль о Джейбсе, пытавшемся назначить ей свидание, и об оторванной брови преследовала меня. Как, должно быть, это больно!
Отцовский колориум располагался в двух шагах от ратуши, зажатый между почтой и магазином. Когда я открыл дверь, звякнул колокольчик. Я оказался в просторной приемной, где сидело множество народу: одни читали замусоленные выпуски «Спектра», другие тупо глазели на объявления, развешанные по стенам. В одном из них объяснялось, как плохо пренебрегать своим гражданским долгом и какие потери времени это вызывает. Другое призывало мыть руки после прикосновения ко всему, до чего могли дотронуться бандиты. В третьем разъяснялись опасности занятия
Отцовский кабинет был отделен от приемной непрозрачными стеклянными панелями – я мог разглядеть лишь силуэты людей. Подождав, пока выйдет очередной пациент, я постучал и вошел – до того, как отец успел выкрикнуть: «Следующий!»
Кабинет был почти таким же, как в Нефрите, только больше. Койка под застекленным потолком, рентгеновский аппарат, саквояж цветоподборщика, застекленные шкафы с повязками и кое-какими инструментами. Здесь была даже дуговая лампа – на тележке, приткнутой к стене.
– Какое счастье! – сказал отец, завидев меня. – Это всего лишь ты.
Он пошел к шкафу с персональными карточками и положил на место ту, что держал в руках.
– Могу уделить тебе только пять минут, – объявил он, роясь в куче запросов на лечение, каждый из которых нуждался в его подписи, поставленной задним числом. – Охристый оставил дела в ужасном состоянии. Я вычислил для пяти женщин хромовуляцию за этот месяц, насморк так и косит местных, а главное – Охристый продавал налево городские карточки!
– Здесь только об этом и говорят, – сказал я, желая показаться осведомленным. – И много он продал?
Отец откинулся к спинке кресла-вертушки и горестно покачал головой.
– Я не считал. Но всего около полутысячи за несколько лет. Нарушение двадцати семи правил и к тому же клятвы хроматиколога!
– О-о! – Я был поражен дерзостью Робина.
Строгое выполнение правил обеспечивалось не только суровостью наказания, но и боязнью быть пойманным.
– Есть еще несколько сотен, – отец подошел к шкафу с карточками и стал рыться среди шестидюймовых конвертов, – но в основном это те, которые ему не удалось сбыть на бежевом рынке. От грибка ног, от раннего облысения, от усыхания мошонки – вот такие остались.
– А ошибочного самодиагноза не было?
– Думаю, нет. Де Мальва считает, что он злоупотреблял цветами – за пределами светло-зеленого или даже линкольна.
– «Ловля лягушки»?
Отец пожал плечами.
– Не знаю. Если да, неудивительно, что Совет вынес заключение о несчастном случае. Большое одолжение для семьи и всего города.
Это все объясняло. «Ловлей лягушки» занимались заядлые зеленари, чья кора мозга была выжжена до такой степени, что даже линкольн уже не действовал. Они ходили в Зеленую комнату и балдели там от цвета, который люди обычно видели только один раз в жизни – перед выходом из комнаты. Цвет этот назывался «сладкий сон»: человек отключался от него через двенадцать минут и умирал через шестнадцать, но за эти двенадцать минут каждый синапс мозга превращался в мощный фонтан наслаждения. Из Зеленой комнаты никогда не доносились крики боли или страха – только экстаза. «Ловля лягушки» была опасной игрой. Рассчитаешь правильно – и ты на верху блаженства. Рассчитаешь неверно – и ты годишься только на мыло.
– Подделанная причина смерти? – пробормотал я. – Штраф в пять тысяч баллов, немедленно. – Отец пожал плечами, я призадумался. – Здесь правила не очень-то соблюдают.
– Как и почти везде, Эдди, если присмотреться. Но я не советую.
– Ты прав, – сказал я, думая о Джейн и о том, как раскрыть тайну лжепурпурного.
– Жене и дочери Охристого приходится сейчас несладко. Совет оправдал их по обвинению в краже, но все равно – вина по соучастию и все такое. Следующий!
Вошел серый – пожилой, весь скрючившийся от работы то ли на фабрике, то ли в полях, со слезящимися глазами и платком в руке… Не надо было учиться шесть лет на хроматиколога, чтобы понять, в чем тут дело.
