Лит.:
О. — из поколения, выкошенного войной. Но к нему, сначала рядовому красноармейцу, потом лейтенанту, судьба оказалась милостива. Уцелел, а после демобилизации (май 1946-го) окончил Литературный институт и еще четверокурсником в 1949-м пришел на работу в «Литературную газету».
Она, что и говорить, была тогда ермиловской, и время вообще стояло в литературе страшное. Однако постыдных поступков за О. вроде бы не числится, а вот некоторые его полемические статьи дооттепельной и раннеоттепельной поры историкам отечественной поэзии до сих пор памятны: пытался освободить наследие В. Маяковского от бронзы многопудья, защищал полуопального И. Сельвинского, поддерживал недавно опального Л. Мартынова и прошедшего ГУЛАГ Я. Смелякова, язвительно высказывался о стихах Н. Грибачева, А. Софронова, других присяжных одописцев.
Сквозь более чем полувековую толщу оценить уровень смелости, проявленной в этих выступлениях, почти невозможно, но опасность маячила за каждым углом. Напечатал он, например, статью «Две правды» в одном из майских номеров «Литературной газеты» за 1952 год, и тут же, — вспоминает О., —
ровно до полуночи в «Правде» была заверстана реплика Д. Заславского «Правда одна!», в которой от молодого критика Огнева, если бы реплика увидела свет на следующее утро, осталось бы мокрое место. Если бы… не бог. Один из его «апостолов», вероятнее всего Суслов, — снял реплику в подписной полосе[2122].
Или вот еще: готовя для газеты обзор читательских писем (14 декабря 1954 года), О. вставил в него чей-то весьма ехидный отзыв об А. Суркове, тогдашнем руководителе ССП, тот незамедлительно пожаловался, и цековский Отдел науки и культуры тут же нашел, что «поступки В. Огнева несовместимы со званием сотрудника „Литературной газеты“»[2123].
В этот раз пронесло. Проносило и в другие. Оттепель еще и тем отличалась от сталинщины, что оргвыводы бывали теперь не обязательно убийственными и следовали они за той или иной инициативой не обязательно автоматически. Вопрос о том, что уже позволено, а что по-прежнему (или снова) запрещено, проверялся только опытом, и можно было прибегать к обходным маневрам, так что, не сумев пробить в газете полосу со «Стихами из романа» Б. Пастернака, О. передал рискованную подборку в «Знамя», и в апрельском номере за 1954 год «чудо случилось. Стихи увидели свет (не все — только восемь)»[2124].
За шагом назад надо было осторожно, очень осторожно пытаться сделать два шага вперед — вот логика, которой, как и многие тогда, держался О. — до 1957 года в «Литературке», потом в журнале «Культура и жизнь», в сценарной коллегии «Мосфильма» и, наконец, уже в семидесятые, в журнале «Юность». «Он, — говорит Ю. Козлов, работавший рядом с О., — не был диссидентом, играл, как говорится, по правилам. Но при этом имел мужество восставать против этих правил, когда они уходили за грань идиотизма»[2125].
Мужество требовалось и при подписании коллективных заявлений в поддержку А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), А. Солженицына (1967)[2126], и в рутинной литературно-критической практике, за что О. постоянно числили в своих врагах сановные стихотворцы. Во всяком случае, его первая книга «Поэзия и современность» (1961) была задержана на три года и вышла в свет изрядно оскопленной. А сам он уже в первой половине 1960-х то ли был вытолкнут из дискуссий о современной поэзии, то ли добровольно выбрал новую сферу применения своих сил.
Тогда, надо сказать, многие критики с именем так поступили: кто-то ушел в академическое литературоведение, Д. Данин занялся научпопом, Л. Аннинский литературами народов СССР, а О., никого не спросясь, напечатал в чешской газете «Литерарни новины» статью «Произведения и взгляды» (24 февраля 1962 года), где дал высокую оценку книгам шестидесятников В. Аксенова, Г. Владимова, А. Вознесенского, Е. Евтушенко, зато в пух и прах разнес роман В. Кочетова «Секретарь обкома».
