Переболев в детстве полиомиелитом, Н. не получил даже начального образования и грамоте был обучен матерью, воспитательницей в детском доме. В 1920-е годы дипломов и аттестатов зрелости, однако, еще ни от кого не требовали, так что, восемь дней отработав счетоводом, не прижившись в тулунском угрозыске[2106], побывав и в кочегарах, Н. займется журналистикой — сначала в иркутской «Власти труда», потом, странствуя по Союзу, в самарской «Средневолжской коммуне» и в «Красном шахтере», что на Донбассе.
В 1929-м он переберется в Москву, станет сотрудничать с «Гудком», с «Известиями», с горьковскими «Нашими достижениями» и — поскольку плох тот журналист, что не надеется стать писателем, — уже всерьез примется за прозу. Пойдут рассказы, короткие повести, а в 1936 году на страницах «Нового мира» (№ 8–11) появится его первый роман «Человек идет в гору».
Этот роман о донецких шахтерах заметного успеха не имел. Но Н. переработал его в сценарий, и фильм «Большая жизнь», поставленный Л. Луковым, прозвучал, как надо: в 1940 году стал лидером проката (18,6 млн зрителей), а в 1941-м получил Сталинскую премию 2-й степени. Благодаря замечательным актерам его, наверное, и сейчас можно смотреть — прежде всего, как образцовое произведение социалистического реализма: если безоговорочно положительный герой, то секретарь парткома, если конфликт, то между прогрессивным молодым инженером и ретроградом — председателем профкома, да и без вредителей, норовящих устроить обвалы в шахте, дело тоже не обошлось.
После войны, которую Н., ничем особым не отличившись, провел военкором «Правды», хотя написал повесть «Линия жизни» (1941) и несколько рассказов, триумф решили повторить, но Сталин вторую серию «Большой жизни» счел клеветнической, и 4 сентября 1946 года грянуло постановление Оргбюро ЦК: «Кинофильм порочен в идейно-политическом и крайне слаб в художественном отношении… дано фальшивое, искаженное изображение советских людей… выпуск на экран второй серии фильма „Большая жизнь“ запретить»[2107].
Н. этот удар пережил вроде бы влегкую: «Я подумал, ну, посадят, что буду делать — брошу курить»[2108]. Если о чем и печалился, то о том, что изъятие «Большой жизни» лишило его гонорара в 440 тысяч, так что семья долгие годы, — по воспоминаниям сына, — жила «бедно, непразднично»[2109]. Положение надо было выправлять, и Н. мечется — сочиняет, ничего не зная о жизни послевоенной деревни, колхозную пьесу «На белом свете» (1947), которая совсем недолго продержалась на подмостках филиала Малого театра и в Театре имени Станиславского, печатает еще пару рассказов, а спустя семь лет, уже после смерти Сталина, выпускает сугубо «лакировочный», как тогда говорили, роман «Поездка в Москву» — и опять промах: «…ничего менее удачного, — говорит А. Нилин, — чем его „Поездка в Москву“ (и название плохое), и придумать нельзя было в пятьдесят четвертом году»[2110].
То ли талант, как многим показалось, иссяк, то ли власти почувствовали, что в романе больше притворства, чем самозабвенной искренности. В общем, — пересказывает Н. Иванова фразу из домашних table-talks, — «на дорожке в Переделкино Вадим Кожевников после награждения — Павлу Нилину: ты, Павлик, хотел бы того же, но каждый раз, когда надо поцеловать начальство в жопу, ты сжимаешь зубы». В любом случае, братья-писатели охотнее повторяли туповатую, но запоминающуюся луконинскую эпиграмму: «В мозгах у Павла Нилина // Всего одна извилина…», — чем ждали от Н. чего-то выдающегося.
Но он вдруг очень быстро пишет и буквально за месяц до XX съезда[2111] печатает в «Знамени» (1956. № 1) повесть «Испытательный срок», а ближе к концу года там же появляется «Жестокость» (1956. № 11–12). И вот они-то были поняты современниками и как свидетельство незаурядности нилинского дарования, и как один из самых первых знаков оттепельной гуманизации общественной жизни и общественной морали, когда становилось ясно, что жестокость, непримиримость, вражда, бой не могут быть нормой человеческого существования.
Вероятно, еще три года назад эти повести были бы восприняты как крамола, но время переменилось, и они издаются и переиздаются массовыми тиражами, дважды выдвигаются на Ленинскую премию (1957, 1958), переводятся на иностранные языки и экранизируются, да и вторая серия «Большой жизни» после удаления из картины наглядных примет культа личности приходит на экраны (1958). В доме поселяется достаток[2112], писателя выпускают в зарубежные поездки, производят в члены редколлегии журнала «Знамя» (1956)[2113] и правления СП СССР (1971), а по памятным датам награждают орденами (1967, 1971, 1978), хотя и не самыми увесистыми.
Следов общественной активности Н., впрочем, не много. Лишь 27 октября 1958 года — и то, надо думать, как дисциплинированный член партии — он принимает посильное участие в исключении Б. Пастернака из Союза писателей, а в 1969-м без колебаний ставит свою подпись под коллективным письмом в защиту А. Твардовского, изгоняемого из «Нового мира».
