Питер выглядит грустным. Он снова закрылся в себе, застегнулся на все молнии и подсматривает из-за защитной маски одной стороной лица. Он рассказывает, что начал всерьез готовиться к операции, но из-за двух других неудачных не верит в успех. Мы, конечно, забиваем на физику и вообще на все дела. Я пытаюсь развеселить его, уверяю, что сейчас и правда все получится, а он только хмыкает.
— Тебе понравилось на стадионе? — перевожу тему.
— Больше ты меня не вытащишь! — отрезает он.
— Почему? Так сильно не понравилось?
На стадионе было круто, вообще-то. Уже одно то, что мне удалось вытащить Питера, круто. До сих пор не понимаю, как это получилось. Тут главное было — эффект неожиданности. Поэтому окно, поэтому не предупредил заранее и не давал ему вставить ни слова. Нужно всегда делать то, чего он не ожидает, чего даже вообразить не может, тогда защитные механизмы ослабляются. Даже у Питера, хотя у него эти механизмы отлажены — не горюй. Больше внезапных нешаблонных действий, и все их надо заранее продумывать, потому что импровизировать на таком уровне по ходу игры непросто.
Например, в самом начале, когда мы только пришли на стадион и врубился свет, Питер совершенно выпал из обоймы, закрыл лицо руками, расклеился. И тут у меня был заготовлен маневр, к которому очень долго пришлось готовиться психологически. Потому что не так просто подойти к кому-то, даже если ты его очень ценишь, и коснуться его изуродованного лица. Это ни разу не просто, и с бухты-барахты такого не провернешь. С самого начала знал, что это сделать придется, и вот представился удобный случай.
— Эй, Питер! Ты что? Хватит ныть! Давай играть! — сказал ему, глядя в глаза.
И потом, после его первого неудачного броска:
— Так не пойдет!
Слегка потряс за плечи и коснулся его щеки — правой стороны лица. От прикосновения по руке у меня словно ток пропустили. Непроизвольно хотелось одернуть, потому что то, что почувствовал, никак нельзя было соотнести с человеческим лицом. Но не дрогнул — даже не моргнул. Ох, это было сложно! И слегка похлопал его по щеке, так, ободряюще, как делают в кино, чтобы вселить уверенность.
Когда бежал потом, пару секунд в себя прийти не мог. Ужас все-таки, как же он живет с таким лицом! Даже головой потрясти пришлось, чтобы отогнать мысли. Надеюсь, Питер не заметил этой моей оцепенелости.
Потом мы лежали на холодной земле, на траве, и Питер начал спрашивать меня про футбол. Пришлось перевести тему — не за чем ему знать обо мне.
— Понравилось, — отвечает Питер, — но я не хочу выходить из дома.
— Это ты зря! — подхожу, присаживаюсь рядом. — Правда, зря. Ты сам загнал себя в заключение, но, поверь, если бы все узнали, кто ты такой, ты стал бы героем!
— Не надо жалеть меня и утешать! — снова перебивает он.
— Да не жалею я! Ты герой. Для меня герой, и для них будешь.
Черт, если бы мог, забрал бы себе его шрам. Взял бы на себя все, через что он проходит. И пусть бы у меня было обезображенное лицо, оно вполне подошло бы под мою душонку. Даже не осознаю, что произношу это вслух.
— Ты спятил? — Питер таращится на меня левым глазом, правая сторона лица, как обратная сторона Луны, скрыта. — Думаешь, это круто? — он сжимает зубы так, что почти слышен их скрежет.
— Нет-нет, — быстро перебиваю. — Прости, но серьезно. Питер, ты ведь клевый! Ты заслуживаешь самого лучшего. Ты… Ты
— Пошел ты, Шон! — огрызается он. — Ты ненормальный.
— Может, и так, но для тебя на все готов, правда!
— Вот и помолчи тогда!
И мы молчим. Сажусь за свой недоделанный макет и пыхчу над ним часа два. Питер читает книгу. Наклеиваю последнюю деталь, когда уже стемнело, и за окном повалил снег. Подхожу к окну и зову Питера.
— Смотри, как здорово! — говорю. — Пойдем на улицу!
— Нет! — обрывает он.
— Да ладно тебе, не дуйся! Просто ты классный, — и тут же, быстро добавляю, видя его готовность опять загнуть тему в определенное русло. — И нет, я не педик! Хватит уже подозревать меня!
Он кивает.
— Так пойдем на воздух! Снег же!
Хватаю его и знаю, никому другому, даже своей семье, он этого не позволил бы. И снова вижу его скрытую сторону, и он не отворачивается. Наоборот, нехотя, плетется за мной.
Мы выходим на задний двор Грейсонов и подставляем лица пушистому снегу. Он касается кожи, замирает на миг и тает. Открываю рот и хватаю большие холодные хлопья. Боковым зрением замечаю, что Питер наблюдает за мной. Внимательно. И улыбается. Когда возвращаемся в дом, стряхивая с волос капли, натыкаемся на родителей Питера и Риту. Все втроем они стоят, раскрыв рты, и сверлят нас глазами.
— Ну ладно, — бурчу, опустив голову, — я уже пойду…
— Постой! — мама Питера берет меня за руку. — Шон, верно ведь? Останься поужинать с нами…
Теряюсь и не знаю, что сказать, чтобы отмазаться, но Питер отвечает за меня.
— Конечно, — говорит, — ты ведь не торопишься?
