Отторжение полностью

На стенах, окружающих Голдерс-Парк, кто-то намалевал черные надписи. И не только на стенах – на сарайчиках, скамейках, на заборе. Огромные буквы похожи на орущих людей, подумала Салли. Ей захотелось присесть на корточки и закрыть голову руками. Посмотрела на тетю Мейбл – неужели она не слышит злобный рев? Нет. Похоже, нет – так же весела и беззаботна, как всегда. Мейбл очень нравится катать коляску по посыпанным песком дорожкам парка. Или присесть на скамейку и кормить Ивонн из бутылочки. Салли хотелось поскорее уйти. Но она молчала. Ей было страшно, казалось, за подстриженными кустами мелькают опасные тени, кто-то там прячется. Буквы уставились, как глаза со старинных портретов, – куда бы ни отошел, всегда смотрят на тебя. Салли понимала, что эти черные слова обращены к ней и ни к кому другому. Она – цель. Не просто цель – мишень. А тетя Мэйбл – нет. Она из другой породы. Салли уже успела понять простую истину: кому-то бояться нечего, а другим – есть чего. Потому что эти другие – дичь, предмет охоты. Как в школе. Какао – называли Салли другие девочки. Ее фамилия из Коэнка превратилась в Какао. Салли ненавидела эту кличку, ненавидела этих девчонок. Ненавидела и страстно хотела быть в их компании, играть с ними. Но и игры она ненавидела, потому что ее не принимали. А больше всего ненавидела золотисто-оливковый оттенок своей кожи, темный пушок на руках – остальные были беленькие и чистенькие. Ненавидела свои прямые темные волосы – у остальных завивались локоны, как у принцесс. И все, что она ненавидела, унаследовано от отца: имя, цвет кожи, цвет волос, обособленность, если не сказать отторжение, – всё. Каждое утро шла в школу со страхом – что скажут девчонки, не станут ли опять смеяться. Малышка мисс Какао, ты же черномазенькая.

В парке Салли читает надписи на стенах, на досках сарая и скамейках, и сердце колотится так, будто в груди поселился дятел. Она дочь Видаля Коэнки, а это проклятие, эти уродливые буквы визжат, воют, они различают ее в массе прохожих и шипят: никуда не денешься. ЖИД – написано на каменном заборчике. Вопль со стены сарая, где садовники хранят свои мотыги и грабли: GO HOME! DOWN WITH![22] – на спинке скамеек. И везде, крупно и уродливо: THE JEW.

1936 год. Год триумфа лидера британских фашистов Освальда Мосли. Число его сторонников растет с каждым днем. Молодые парни бреют виски, оставляют только тщательно зачесанные назад длинные волосы на темени. Прическа, символизирующая непоколебимую целеустремленность. Никаких сомнений, никакой амбивалентности – ни под каким видом. Весь их облик подчеркивает: никаких сомнений и никакой амбивалентности. Но и люди с традиционными прическами, те, кто до поры до времени складывал радикальные помыслы в конторские портфели, охотно принимают участие в фашистских манифестациях, демонстрируют поддержку – умеренные, чистоплотные, с мозгами, не тронутыми коммунистической отравой, одобрительно кивающие на каждое слово Мосли.

Мосли поначалу вовсе не интересовался еврейским вопросом – наоборот, относился к антисемитской одержимости лидера немецких фашистов Адольфа Гитлера с презрением. Он вообще считал Гитлера примитивным и вульгарным. Но потом сменил позицию. Никто не стал бы отрицать: примитивный и вульгарный Гитлер делает гигантские успехи, народ его поддерживает. Хотя Мосли прекрасно понимал, что популярность Гитлера, как и многих успешных лидеров этого типа, зависит именно от его примитивности и вульгарности, от умения играть на самых подлых струнках народной души. Да, понимал и даже осуждал; беда только в том, что он и сам страстно желал того же. Никто не станет отрицать: Гитлер за очень короткий отрезок времени приобрел огромную власть, о которой Мосли мог только мечтать. Возможность запрещать оппозиционные движения, объявляя их агентами международного заговора коммунистов и евреев, определять, что можно высказывать, а чьи глотки лучше бы заткнуть. Власть над белыми и власть над черными, ни под каким видом не смешивая тех и других, власть, исключающая серые зоны, власть, исключающая расовую и религиозную неразбериху. И такая власть достижима. Мосли и его приверженцы уверены, что она в недалеком будущем сама падет им в руки, надо только дождаться очередных выборов – и все будет, как в Германии. Ну, может, не на этих выборах, но на следующих – точно. И, как это ни претило Мосли, Гитлер нашел формулу успеха: объединил немецкое общество против евреев. Сам Мосли иногда в кругу приближенных усмехался: Какое там общество? Плебс… Но именно еврейский вопрос превратил немцев в пластилин, из которого можно лепить что угодно.

И после недолгих раздумий Мосли сменил курс. Он ввел в политику новые элементы: уличные собрания, где обсуждались местные проблемы – это раз. И ненависть к евреям – это два. Гитлер доказал: ничто так не объединяет массы, как ненависть, надо только ткнуть пальцем в тех, кого полагается ненавидеть.