В октябре 1934 года Мосли произносит речь в Альберт-Холле, где впервые атакует жидо-финансы и жидо-коммунизм. И желанный эффект достигнут! Чем больше антисемитизма на фашистских собраниях, тем больше случаев насилия. Чем больше насилия, тем больше и больше людей вовлекаются в политические бои – поначалу словесные, но все чаще кулачные. И чем больше вовлекаются, тем больше у Мосли сторонников. Через два года фашистов можно было видеть в Лондоне на каждом углу.
Осенью 1936 года Салли исполнилось семь. Как всегда, они с тетей и пятимесячной сестренкой гуляли в Хендоне и Голдерс-Парк, и она впервые увидела парней в черных куртках военного образца, с их одинаковыми прическами, – они шли строем, в ногу, печатали шаг, по трое в ряду и выкрикивали лозунги. Потом она видела их каждое воскресенье, ровно в три часа. И как-то раз, когда пришли всей семьей, разобрала, что именно эти парни скандируют.
Салли заметила, как по лицу матери пробежала тень, как отец опустил глаза и, кажется, даже перестал дышать, словно притворился неживым. При появлении чернорубашечников он внезапно поменял направление, и они двинулись в другую сторону. Недвусмысленный испуг отца напугал и ее, а главное, она почувствовала себя униженной. Салли было семь, и она все прекрасно понимала. Горькие школьные уроки не прошли даром. Фашисты вынудили и ее умерить телодвижения и искать обход. Она уже научилась делать вид, что ее не касается враждебность одноклассниц, но и спокойствие было ложью: за ним скрывался страх. Она вполне сознавала, что именно ей, семилетней Салли, от этих людей ничего хорошего ждать не приходится – несмотря на то что она всю жизнь провела в семье Блисс и ходила в лютеранскую церковь по воскресеньям. Слово
В те долгие дни, что Рита оставалась дома, она заходила в комнаты дочерей, открывала ящики комодов, шкафчики, листала дневники и обшаривала карманы одежды. Теперь комната Салли опустела – что ж, как есть, так есть. В доме спокойнее, хотя и заметно более одиноко.
Уехала в Швецию преподавать английский. С чего ей взбрела в голову такая идея? Может, и правда влюбилась в какого-нибудь шведа и он уговорил ее уехать с ним на север? Неизвестно… Зато она очень хорошо представляла Салли в засыпанной снегом заполярной деревушке, танцующей… как она это называла? Енка?
Рита никогда не понимала дочь.
Во время войны четырнадцатилетняя Салли уже покуривала, потихоньку пользовалась материнской помадой, а по ночам ускользала из дома танцевать с солдатами. Рита обнаружила это не сразу: Салли притворялась, что идет спать, даже зевала, прикрывая рот рукой, – а потом быстренько красила губы, вылезала в окно и бежала на ближайшую танцплощадку. Возвращалась под утро и промокала губы о шторы с орнаментом из маленьких красных парусников. Видимо, посчитала, что никто не станет считать красные яхты. Одной больше, одной меньше – не заметят.
Когда-то они принадлежали друг другу, Рита и Салли, связь между ними была прочной и неразрывной. А сейчас на душе у Риты так же пусто, как в кажущейся нежилой комнате Салли.
–
Даже от малейшего колебания в воздухе начинают плясать мерцающие в свете декабрьского солнца пылинки, поднимаются и опускаются, каждая из них жадно поглощает полюбившийся ей обертон. Голос звучит пусто и глухо, звуки умирают, едва дождавшись произнесения.
И тут же поняла: она не хочет вытирать пыль. Ничего не хочет. Ей все равно. И от этого понимания стало совсем одиноко.
Рита присела на кровать Салли и закурила. Надо вытереть пыль, надо пришить пуговицу к блузке Ивонн, вымыть пол в ванной… Не хочется делать ни то, ни другое, ни третье. Голова тяжелая.
