Косарев проверяет, моя ли это мать? Ведь скажи он такое про мою родную мамочку, я залепила бы ему по вывеске. И пусть бы потом Косарев меня хоть пристрелил. Но Дайана не стала бы возмущаться — подумаешь, делов-то!..
— Это же надо, как по-разному мы с отцом воспринимали её, да и тебя тоже! Во вздорности мачехи он находил очаровательную женскую эмоциональность. Спесь считал гордостью. Инфантильное поведение называл признаком молодой души…
Косарев шевелил буграми мышц под костюмом и внимательно рассматривал свои ногти. Я кусала губы, пытаясь сделать лицо плаксивым, но не испуганным. Эдуард взял меня сразу за обе руки, шмыгнул носом.
— Ты не обижайся, сеструха. Это — только моё мнение. Я знаю, как тебе тяжко. Отец говорил, что ты глубоко верующая. А ведь ни разу не спросила, где здесь церковь. И креста на тебе я не видел тоже. В тот вечер, когда был убит Гуляев, я решил, что с тебя его сорвали. Но и после, и сейчас ты не надела крест. Не хочешь помолиться, покаяться?
— Нет, не хочу. Гуляев сам во всём виноват. А крест я действительно где-то потеряла. Не хотела приставать к тебе с этим. Думала — сама разберусь…
Я решила надеть крест Дайаны — якобы нашла его среди вещей. Надо сделать это — ради главного дела. Интересно, скажет ли он насчёт кошек?…
— Твои убеждения запрещают тебе ненавидеть обидчика, — назидательно произнёс Косарев. Он поднялся, взял шляпу и плащ.
Я тоже встала с постели.
— Значит, грешна.
Мне с трудом удавалось сдерживать улыбку — такой нелепостью казалась сама мысль о покаянии.
— Мы когда едем, Эд? Мне лицо нарисовать нужно.
— Рисуй до восьми. — Косарев направился к двери. — В девять мы должны встретиться с Веденяпиным. Это — фамилия художника. Постарайся нарядиться так, чтобы произвести на него впечатление. Всегда помни о том, что дело об убийстве Гуляева хозяин замял на условиях твоего полного подчинения. И ещё — сюда ты больше не вернёшься. Веденяпин поселит тебя на своей хазе. Потом подберём тебе подходящий вариант.
Косарев нахлобучил шляпу, натянул белый плащ, будто бы опять собирался на улицу.
— Готовься. Заеду за тобой ровно в восемь. И манатки собери, чтобы мне в дамских трусиках не копаться. Кстати, как ты, выздоровела?
— Вполне. — Я вымученно улыбнулась.
Когда за Косаревым захлопнулась дверь, я стиснула виски ледяными ладонями. Меня опять трясло, как два дня назад. Каждый нерв дрожал — натянутый, как гитарная струна. Я боялась, что хоть один лопнет — и я потеряю сознание. Тогда я не смогу следить за собственной речью и наговорю недозволенного.
Меня разрывали противоречивые чувства. Я радовалась, что попаду в город, смогу уговорить художника отпустить меня погулять. А уж там как-нибудь доберусь до людей Гая, которые живут во Владике. Попрошу спрятать меня, переправить в Москву. Но ведь я могу и засыпаться. Тогда — частная тюрьма, арест за убийство, долгий срок или смерть. Но попробовать стоит — чтобы потом не винить себя в трусости, чтобы не стыдиться перед людьми и собственной совестью…
12 октября (поздний вечер). Я жую круглый сэндвич с ванильной начинкой и пью кофе. В небольшом уютном ресторанчике тепло, мягко светят бра, стреляют поленья в камине. Ужас охватил меня только за этим столиком, словно сидел на соседнем стуле. Я убила пятерых, и только одну родила. Мне зябко и тоскливо.
Но, к моему удивлению, стыда нет. Я доложила руководству о первом, выполненном мною задании. Другое дело, что с домашним доктором Ковьяра мы больше не увидимся. И передать ответ Прохора Гая на мою просьбу об эвакуации он не может.
Эдик заехал за мной, как и обещал, восемь часов вечера. Он даже не переоделся — лишь настроение сменилось на прямо противоположное. Утром благодушный, сейчас «братец» стал злым. Как мне показалось, даже испуганным.
В бронированный «мерс», кроме нас, сели шофёр и охранник. Косарев, как я знала, тоже был вооружён. Очень долго, как мне показалось, мы добирались до города. Когда, наконец, приехали во Владик, там отключили электричество. Лимузину пришлось пробираться к ресторанчику, рассекая темноту светом мощных фар.
Перенасыщенный влагой воздух дымился перед лобовым стеклом. Мне казалось, что мы попали на другую планету. И теперь бултыхаемся на таинственном вездеходе, а за каждым поворотом, в каждой яме нас подстерегает опасность.
Удивительно — краевой центр, здесь есть университет. Туда и пыталась поступить мать Прохора Гая. Имеется филиал Академии наук, несколько институтов, театры, музеи. И — темень, как в глухой деревне. Город весь на сопках; по нему очень сложно передвигаться. Пока доползли до Центрального района, трижды попадали в «пробки».
Наконец, электричество дали, и наши дела сразу пошли веселее. Художник Веденяпин жил где-то на берегу Амурского залива, в своём коттедже. Он приехал на час раньше нас и ждал у входа в ресторан. Когда мы приехали, очень радушно улыбнулся. Мне же было не до смеха.
