Этот художник имел внешность типа «козья рожа», хоть и пользовался благами знаменитых дальневосточных курортов — климатических и грязевых. Теперь они стали недоступны подавляющему числу жителей Приморья.
Веденяпин — тощий, с бородкой клинышком, в кожаных штанах и сбитых кроссовках — проходил сквозь стены и двери благодаря своему знакомству с влиятельнейшими людьми края. Он тут же взял меня под локоть, сияя обширной лысиной. Косарев думал о своём и скрипел зубами, будто на лицо ему села муха. Художник приехал на новенькой «Тойоте-Крессиде», о чём и сообщил почему-то мне. Я вежливо улыбнулась и промолчала.
Нас провели за столик, всегда занимаемый Косаревым. Крахмальная чистейшая скатерть пахла лавандой. Я ёжилась, не зная, куда деть руки. Вспоминала тигра, которого, по распоряжению Ковьяра, выпускали на ночь бродить вокруг коттеджа, за забором из валунов. Как выяснилось уже после убийства Гуляева, в зоопарке не было только слона. А вот крокодилов было даже два.
В доме Эдуарда, на берегу Тихого океана, я почему-то не побывала ни разу. «Братец» сказал, что держит бурого медведя, леопарда и лемура. Кроме того, по коттеджу у него летают попугаи — и маленькие, и большие. Они качаются на кольцах, орут, разговаривают и ругаются матом. Косарев вскользь заметил, что тут у всех имеются редкие экземпляры живности, в том числе и змеи. Но лично мне их не показывали даже в зоопарке.
Самое потрясающее известие Эдик выдал, когда официант ушёл сервировать двухэтажный столик на колёсах. Оказывается, покойный Вадик Гуляев держал у себя на вилле бегемота и уйму тропических тараканов. Меня буквально передёрнуло. Гуляев и сам на блатном жаргоне должен называться «бегемотом» — хам, трус и подонок.
Художник Веденяпин тем временем пытался покорить меня своей мужественностью. Он вертел перед моим носом гражданский пистолет Марголина, который годился лишь для самообороны, да и то с натяжкой. Может, про Гуляева он и знает, а вот про предыдущих четверых — ни сном, ни духом. Иначе перестал бы петушиться со своими игрушками, не смешил бы опытных людей.
Хорохорился дядя до тех пор, пока официант не привёз столик. Мы выпили шампанского со льдом, закусила ананасом и приступили к деловой беседе.
— Дайана, ты видишь самого, наверное, интересного человека во всём Владике. По крайней мере, я так считаю.
Эдик болтал механически, а сам думал о чём-то важном. Мне даже показалось, что он влип в серьёзную разборку.
— Уговор нерушим. Саша согласен взять тебя на работу. Трудись прилежно, сестрёнка!
Веденяпина звали, как Меншикова — Александр Данилович. Но, несмотря на свой почтенный возраст, он требовал обращения, как к пацану.
— Если собиралась прокатиться мой счёт, сестрёнка, то зря. Начинай самостоятельную жизнь. Тебе ещё нет восемнадцати, поэтому я и принял участие в твоей судьбе. Будь ты совершеннолетней, я и пальцем не пошевелил бы. А ты ещё и человека убила…
Так, значит, Веденяпин обо всём знает. И, несмотря на это, хочет со мной работать? А если я и его тоже?…
— Хозяин не может отпустить тебя в Москву. Там у Вадима влиятельные друзья. А власть Ковьяра в столице гораздо слабее, чем тут. Я, тем паче, тебя не сберегу…
Эдик лично открыл вторую бутылку шампанского.
— К тому же, я хочу дать тебе шанс, деньги в руки. Мне некогда много думать о твоём будущем. Ладно, Саша, по дружбе, вошёл в положение. Берёт тебя на вакансию, за которую все «тёлки» Владика дерутся.
Мне мучительно хотелось сбежать от Ковьяра и его банды. Но в Москву, как выяснилось, хода нет. Но, может быть, Озирский спрячет меня в Питере? О связи своей мнимой сестры с этим городом Эдик ничего не знает. Наверное, там я смогу отлежаться. Тоска по дочери, по семье заставит меня хоть пешком пройти через всю страну. Нет смысла мне здесь оставаться.
Конечно, зря прикончила Гуляева. Но иначе он бы выдал меня с потрохами. А Эдик-то таков хмырь! В боди-арт, практически в проститутки отдаёт свою сестрёнку. Пользуется тем, что она сиротка, и никуда ей не деться. А от покойных родителей помощи, как известно, не дождёшься.
При встрече Веденяпин преподнёс мне камелии. Официант тут же притащил вазу, украсил цветами наш стол. Художник, хоть и под богему одет, носит часы «Pasha» и перстень их чистого золота. Видно, неплохо гребёт за мазню по голым телам.
Сама я оделась круто — даже Эдику понравилось. На ногах — длинные, выше колен, лакированные сапоги. Каблук — высокий, тонкий. Чем-то сапоги похожи на туфли с велюровыми чулками. Ещё на мне брюки с атласными лампасами и женский пиджак — под смокинг. Ногти я покрыла вишнёвым лаком, с блёстками.
Эдуард по дороге восхищался, что ногти у меня не накладные. Не нужно таскать с собой коробочки, как здешним путанам*. Ногти пригодились, чтобы снять стресс. Я впилась ими в ладони, подсознательно чувствуя — что-то Эдику во мне не нравится. Сегодня утром он отзывался о мачехе дурно. А по дороге в ресторан, наоборот, говорил, что она была привлекательной и сильной духом женщиной. Вспоминал, как они втроём играли в теннис на кортах, ходили на яхтах по шлюзам северных рек.
