Кажется, это называется «ослабление родовой деятельности». К сожалению, я почти ничего больше не могла вспомнить из того, что касается родов. Эта тема никогда особо не увлекала меня. А зря. Я вдруг поняла, что нет ничего важнее продолжения рода. Все теряет смысл, если допустить мысль, что человечество закончится… Здесь, в эту темную доисторическую эпоху, когда оно, это человечество, еще было совсем юным и бесхитростным, до меня внезапно дошло, что возможность продолжать свой род – это великий дар, посланный нам свыше. Что было бы, если бы женщины вдруг перестали рожать? Да, они умирают иногда, но ведь они, даже не задумываясь об этом, следуют самому главному Промыслу, и на самом деле из таких вот жертв и выстроен весь путь к сияющим вершинам цивилизации… «Плодитесь и размножайтесь, и наследуйте землю» – откуда это? Ах да, из Библии… Почему, почему именно эти слова всплыли сейчас в моей памяти?
Эта туземка наверняка умрет, если срочно не предпринять какие-то меры. Кровь хлыщет из нее как из ведра, и русские девушки находятся в полуобморочном состоянии. Они ведь и сами в положении… Кажется, докторша тоже в замешательстве, но старается этого не показывать.
– Так, Лиза, Ляля, быстро мне хирургический пакет! – ее голос, звучавший резко и глухо, был почти неузнаваем. Что она собирается делать?
Девицы разом вскочили, едва не стукнувшись лбами, опрокинув при этом на пол лоток с заготовленными мною тампонами.
– Осторожнее! Там, в шкафу, быстро!
Они кинулись к шкафчику. По дороге одна из девушек, глянув на кровавую лужу под роженицей, вдруг закатила глаза и осела на пол.
– Лиза! – вскрикнула докторша, бросившись было к той, но тут роженица особенно громко застонала, и она переключилась на нее.
– Потерпи, потерпи, моя милая… Сейчас, сейчас…– она резко сорвала со своего лица белую маску и я увидела, как напряжены ее губы, – Фэра! – громко позвала она.
Та тут же появилась в дверях.
– Фэра, Ляля, быстро унесите Лизу отсюда! И не заходите сюда! – сказала она таким властным голосом, что обе девушки – туземка и русская – принялись быстро и молча выполнять ее распоряжение. Они ловко подхватили лежащую в обмороке и торопливо вынесли ее за дверь.
– Побрызгайте на нее холодной водой! – крикнула она вслед. – И закройте дверь! И не смейте никто заходить, пока я не позову!
После того как дверь была закрыта, воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными стонами роженицы.
Докторша взглянула на меня так, словно вся моя душа лежала перед ней нараспашку.
– Ну что, Люси… – тихо сказала она, – поможешь мне?
Было непонятно, вопрос это или утверждение. Я кивнула. Она положила пальцы на запястье роженицы и покачала головой.
– Надо торопиться…
Она сама, действуя быстрыми и точными движениями, достала чемоданчик со стерильными хирургическими инструментами, и, раскрыв его, положила передо мной. Такой набор был мне знаком. Правда, мне не доводилось им пользоваться.
Будем делать кесарево сечение, – сказала она, и по ее глазам я поняла, что она никогда не делала такую операцию самостоятельно.
Однако я снова кивнула. Да, я чувствовала, что этой русской докторше страшно, что на ней огромная ответственность за человеческую жизнь, и что, возможно, она жалеет, что не может оказать этой девушке самую лучшую медицинскую помощь, доступную в двадцать первом веке.
Она открыла ампулу и наполнила шприц. У нее слегка тряслись руки. Почему-то как раз в этот момент я и заметила ее выступающий живот… И она тоже беременна! А ведь ей около сорока. И ей явно в таком возрасте противопоказаны разные нервотрепки.
– Можно, я делать инъекция? – спросила я.
– Ты точно умеешь? – спросила она, боясь поверить такому везению.
– Я умею. Я просить вас не беспокоиться, – решительно сказала я и она отдала мне шприц. Мои руки не тряслись, и я была спокойна.
– Это анестетик, – сказала она.
Я кивнула и, завязав жгут на руке девушки, ввела иглу. Желтоватая жидкость медленно перетекала из шприца в вену. Русская докторша смотрела на меня очень внимательно, но я все делала правильно, и понемногу ей стало передаваться мое спокойствие. Честно говоря, мне хотелось сказать ей несколько добрых слов поддержки, но я опасалась, что она сочтет себя униженной. Кто же их поймет, этих русских… Однако, раз она собралась производить операцию, значит, знает, как это делать.
Итак, мы решительно приступили к спасению этой несчастной девушки и ее ребенка. Я слишком мало разбиралась в таких вещах, чтобы судить, насколько велики шансы выжить у каждого из них.
Наша пациентка уснула, и дыхание ее стало ровнее. Мне также пришлось облачиться в белое, а докторша снова натянула на лицо маску, из-под которой то и дело слышалось невнятное бормотание, которое можно было принять и за ругательства, и за молитву – так могут только эти странные русские. Время от времени она заговаривала со мной, очевидно, таким способом стараясь себя подбодрить. Я не знала, как называются инструменты хирурга по-русски, поэтому она просто тыкала сверху пальцем в нужный, и я ей его подавала.
