Но кошмарный сон все длился и длился; и то, что раньше воспринималось как тяжкая обязанность, постепенно входило в привычку и не вызывало уже такого отторжения. Жизнь брала свое, и юные французы начинали прислушиваться к разговорам в столовой и, пока еще неловко, на уровне «твоя моя, не понимай», пытаться вступать в диалоги с Ланями и полуафриканками, а иногда и с самими вождями и основателями. Слово за слово – и у француженок стали понемногу заводиться местные подружки (благо и живут-то они через стенку), а местные девочки, вне зависимости от цвета кожи, уже присматривались к французским парням, заранее прикидывая, насколько те могут им пригодиться в качестве мужей.
В прихожих возле очагов уже случилось несколько якобы «случайных» свиданий, но бедные французские мальчики пока еще не могли преодолеть своего предубеждения по отношению к «дикаркам», а особенно к «черным дикаркам». Не влезала в европейские головы такая маленькая мысль, что не цвет кожи и не происхождение красят человека, а исключительно его личные качества. Толерантность – это отнюдь не синоним равноправия, ведь она требует преференций по отношению ко всем, кто отличается от базового этноса, по умолчанию подразумевая их ущербность.
За немногими исключениями не понравился французам и такой русский обычай, как регулярное посещение бани – со всеми ее атрибутами, паром, веником и прочими народными забавами. Но Марина Витальевна строго следила за соблюдением гигиены, и все попытки уклониться от помывки наказывала пока что моральной проработкой в виде ношения таблички с надписью «Я свинья».
Правда, кое-кому из французов банная процедура понравилась, и это оказалась отнюдь не Ольга Слепцова – она-то как раз относилась к бане без фанатизма. Да, она вместе с остальными девочками-француженками посещала ее по положенным дням, следила за тем, чтобы они тщательно мылись и стирали белье, иногда даже поддавала немного пара настойкой на иглах сосны, чтобы девочки подышали фитонцидами – но и только.
Настоящими любителями оказались Роланд Базен и его супруга Патриция, а чуть позже к ним присоединились приятель Роланда Оливье Жонсьер и три старшие девочки – Сабина Вилар, Эва д`Вилье и Флоренс Дюбуа. То, что началось как мода подражание вождям, вскоре переросло в некий ритуал, объединяющий старших и посвященных в особые тайны. Лишь одной персоны не хватало в этом «клубе» из числа учеников и учениц самого старшего класса – Марины Жебровской; но ее никто и не звал, недолюбливая за снобизм и отчуждение от коллектива, а сама она избегала подобных забав, предпочитая посещать баню как все. Никакого, упаси Боже, группового секса, обмена партнерами и прочих сексуальных игр на таких банных посиделках не практиковалось; просто люди культурно отдыхали, вписавшись в общество, совсем не стесняющееся наготы.
Тем временем впереди маячило еще одно праздничное событие, которого ждали с нетерпением. Уже к девятому октября бригада Лизы под самую крышу подняла наружные стены Большого Дома, к шестнадцатому октября были закончены, оштукатурены и побелены внутренние перегородки, проложена электрическая проводка, а к двадцатому числу в доме полностью установили щиты, патроны, выключатели и прочие электроприборы.
В священном деле ублажения Духа Молнии шаману Петровичу, помимо Валеры, оказали помощь три юноши-француза – Роланд Базен, Оливье Жонсьер и Жермен д`Готье, причем последний, несмотря на свою молодость, оказался прирожденным электротехником. Первая загоревшаяся в Большом Доме лампочка ознаменовала победу света над тьмой, и по этому поводу все три добровольных помощника за ужином были произведены в действительные члены племени. Наблюдая за церемонией посвящения, юная супруга Роланда Патриция испытывала невероятную гордость за своего мужа; она просто светилась от счастья, радуясь тому, что ее супруг так быстро оправдал кредит, выданный ему вождями племени. Рады были и два остальных парня – теперь по закону племени огня они могли брать себе жен и заводить семьи, ибо только так тут можно повысить свой социальный статус.
Но присутствовал там и такой человек, который наблюдал за счастливчиками с чувством зависти и негодования. И это была отнюдь нe мадмуазель Люси, которая скорбела над своей жизнью в дальнем уголке, почти не обращая внимания ни на слова Сергея Петровича, ни на перевод Ольги. Страдала Марина Жебровская. Пока другие росли в статусе, она по-прежнему ходила в ранге кухонной помощницы Марины Витальевны, которая все время распекала ее за лень и неаккуратность.
