И вот вчера ночью, когда мне привычно не спалось, я вышла на улицу. Я часто совершала небольшие ночные прогулки – они немного облегчали мое состояние, вне зависимости оттого, какая на дворе погода. Вчера к вечеру развиднелось и я смотрела на огромные пушистые звезды в бархатно-черном небе и старалась ни о чем не думать, а только лишь наслаждаться красотой и величием этой первозданной природы. Несмотря на ясную погоду, было очень холодно, в лужах нежно похрустывал ледок, и я накинула на плечи предусмотрительно взятую с собой самодельную куртку, сшитую из оленьей шкуры. Очень толстая, грубая и тяжелая, но очень хорошая защита от холода. Звездное небо над головой навевало мысли о вечности… Оно действительно умиротворяло. Но я знала, что завтра, при свете дна, тоска и беспокойство вновь оживут в моей душе.
Я присела на бревно, заменяющее нам скамейку. Идти в выделенную нам комнату на первом этаже Большого дома не хотелось. Все мои соседки-француженки спали, утомленные дневными хлопотами. Разумеется, за исключением Патриции, считавшейся замужней женщиной и жившей с Роландом вдвоем в такой же комнате, какая нам была выделена на пятнадцать человек с нарами в четыре яруса. Еще один способ подстрекнуть нас к предписанной гендерной роли – мол, делайте как вам скажут, и у вас на двоих с вашим мужчиной будет прекрасная отдельная комната.
Но так или иначе, никому до меня не было дела, и можно было позволить себе роскошь побыть самой собой… Это значило – отдаться чувствам. Выразить их сполна сейчас, без свидетелей – и завтрашний деть будет немного легче…
Я сидела на бревне и из моих глаз катились слезы. Я исступленно, с полной отдачей и наслаждением жалела себя. Я оплакивала свою судьбу, свои надежды, свое будущее – этот безмолвный плач был торжественным гимном моему одиночеству – и постепенно словно тяжесть спадала с моих плеч. Я заставляла себя думать, что эти звезды сочувствуют мне и обещают облегчение моей участи…
И вот, в разгар этой моей странной медитации я почувствовала тепло около своих ног. Уютное, скользящее, живое тепло; я с изумлением посмотрела вниз и увидела маленькое существо… Котенок! Обыкновенный серо-полосатый малыш, месяцев, пожалуй, двух от роду; он терся о мои ноги и издавал удивительно громкие вибрации – ах да, это он мурлыкал…
Я никогда не держала кошек. Я знала, что от кошек бывает вонь и грязь, и за ними нужен уход. А еще они могут испортить дорогую мебель… Так говорила моя мама, когда я, будучи четырехлетним несмышленышем, просила ее купить котенка. Став взрослой, я уже не хотела заводить никаких животных – отчасти потому, что аргументы мамы теперь казались мне убедительными, а отчасти потому, что просто была уже равнодушна к братьям нашим меньшим – меня занимали совсем другие интересы.
Но этот котенок, который так неожиданно пришел ко мне, словно почувствовал, как сильно я нуждаюсь в кусочке тепла… Я вдруг ощутила такую любовь к этому маленькому существу, что она захватила меня целиком; я задыхалась от не изведанных ранее чувств, казалось, вся моя тоска и депрессия моментально растворились от появления этого серого малыша… И я наклонилась и взяла его на руки – бережно, как собственную душу – и он, обрадовавшись, замурлыкал еще громче и стал тереться о мою руку. И я гладила его, и эмоции просто потрясали меня – казалось, я нашла что-то давно потерянное и забытое, чего мне не хватало всю жизнь… Я что-то ласковое бормотала ему на ушко, я рассказывала котенку о себе – и он утешал меня, да-да, от него шла такая огромная энергия любви, что я просто физически ощущала ее – я напитывалась ею, обретая спокойствие, уверенность и силу; я знала, что этот малыш не зря пришел ко мне, что он – именно тот, кого я так ждала – мой Друг, тот, кто поможет мне примириться с обстоятельствами и самой собой, кто подарит мне радость и избавит от одиночества…
10 ноября 1-го года Миссии, Пятница, два часа дня. река Адур, коч «Отважный».
Сергей Петрович после длительных размышлений наконец-то утвердился во мнении, что это как раз то место, которое им было нужно.
– Причаливаем, – сказал он Сергею-младшему, – но будьте осторожны. Не нравится мне все это. Явно же костры и очаги горят, но никого не видать. Спрятались, что ли?
Алохэ-Анна демонстративно шумно втянула холодный сырой воздух своим широким носом и улыбнулась, показав крепкие белые зубы.
– Они нас бояться, эти глупые уехэ, – сказала она, – им страшно, мы делать ням-ням.
– Никаких ням-нямов, – строго ответил Петрович, – все должно быть строго в рамках наших правил. Кстати, Аннушка, кто такие эти уехэ и почему они глупые?
Алохэ-Анна сделала назидательный вид, будто готовилась разъяснять прописные истины несмышленому малышу.
– Уехэ жить горы, – сказала она, надувая щеки и изображая из себя что-то медведеобразное, – уехэ толстый, уехэ медленный, уехэ думать долго-долго…
– Да-да, – закивала вторая полуафриканская жена Сергея Петровича Ваулэ-Валя, – уехэ, он такой – толстый, сильный, но очень глупый-глупый.
