Время неумолимо бежало дальше, а чужая тетя продолжала заботиться о моих девочках. Умом я понимала, что они в надежных руках – их записали в художку, с ними занимаются уроками, они живут в спокойной обстановке, но как же невыносимо жить в такой долгой разлуке и осознавать свою ничтожность перед грозным и неумолимым норвежским законом по отношению к несовершеннолетним детям. Если мне – их маме, разрешили выйти замуж за нищего человека, то почему моим детям нельзя жить со мной на том же основании, на котором это разрешено мне? Где гуманность демократии и защита прав ребенка? Я тонула в догадках и сомнениях не в силах найти логическое оправдание. Нервозность и депрессия стали моим обычным состоянием, каждый день я плакала до изнеможения и забывалась лишь глубокой ночью.
Беременность стала очень заметной по стремительно растущему животу. Уж не близнецов ли Бог послал? Мы поехали становиться на учет. К нам, в маленькую уютную приемную, вскоре вышел врач – он дружелюбно поздоровался и пригласил в свой кабинет. Я скорее догадывалась, чем понимала смысл его вопросов, а он что-то заполнял и писал то на бумаге, то на компьютере. Потом он попросил меня сесть в гинекологическое кресло и подождать пока он закончит писать. Я сидела задрав ноги к потолку и боролась с подступающим чувством стыда.
Через пару минут врач одел на голову лампу, подъехал ко мне на стульчике с колесиками и, как шахтер в забое, стал брать мазки и определять срок беременности. Потом он выдал мне карту с занесенными результатами анализов мочи и крови, которую надо приносить на каждый прием, а я попросила справку о беременности, которую решила отправить в Директорат в дополнение к имевшимся у них документам.
На обратном пути мы заехали на чей-то склад, и я, к своему удивлению, увидела знакомую дачу – это глюки или кошмар продолжается? Одвард объяснил, что это осталась наша дача и мы должны ее продать. Я ничего не понимала и уже не хотела даже вникать, так мне это все надоело. Делай ты что хочешь: продавай свою задницу, отрезай палец ради страховки, иди на войну, вербуйся в Африку, в Легион, на Марс, если тебе это ближе и нужнее, чем постоянная работа и нормальная семейная жизнь, но только меня в эти аферы больше не впутывай – не мой это стиль жизни.
Началась весна – время пробуждения и новых надежд. Но ни солнце, ни пение птиц не радовали меня – я страшилась неизвестности и упорного молчания Директората. Адвокат присылал нам копии тех писем, которые были отосланы по инстанции, а в итоге все оставалось по-прежнему. Мое терпение было на исходе и я была готова на какой-нибудь необдуманный поступок, но меня опередил муж.
Он держал в трясущихся руках вскрытые конверты с бланками и мямлил, что его через неделю посадят в тюрьму, если он не заплатит государству какие-то деньги. А денег нет, но есть покупатель на дачу, поэтому мы должны срочно ехать к нему и, не заламывая цену, быстренько ее продать. Я стала категорически отказываться от участия в сделке по причине своего плохого самочувствия и непонимания разговоров. Одвард обескураженно и обиженно сопел, а я не понимала, зачем ему надо мое присутствие. Муж не пытался что-то объяснить, но пообещал сесть в тюрьму – и тогда надо забыть про детей навсегда или возвращаться на родину.
Выбор был невелик и мне пришлось ехать. У нас была старенькая, еле живая машинка, в которую муж влезал с большим трудом, каждый раз чертыхаясь и проклиная ни в чем не виновную машину. Мы оставили ее вдалеке от дома, в котором жил Покупатель. Шикарный дом и стильная мебель вдохновили мужа и он четыре часа самозабвенно «лил воду и вешал лапшу» красивой семейной паре, которая захотела купить дачу.
Покупатель распечатал контракт купли-продажи в двух экземплярах и мы все подписали его. На обратном пути муж ликовал и звонил всем знакомым, хвастаясь сделкой века. Через три дня Одвард уже заплатил свои долги и полетел в Осло покупать машину. Как же я жалела, что он пользуется моим счетом, карточкой и может проводить по двум интернет-банкам все операции без моего участия.
Пригнав машину, Одвард показал документ, что она, впрочем, как и все предыдущие, оформлена на меня. Но меня это абсолютно не радовало, а даже раздражало – мы живем не по средствам. Я, как всегда, сразу подписала нужную ему бумажку на продажу машины, которую он берег, как Кащей свою смерть.
