Я как-то духовно надломилась от постоянного ожидания и неизвестности, а поэтому очень спокойно заявила, что возвращаюсь к детям – я должна быть вместе с ними и неважно, где и как мы будем жить – мир большой. Одвард, как всегда, воспринял мои слова, как личное оскорбление, и начал «метать гром и молнии», оглушая своими криками и махая руками у меня над головой. Даже под прямой угрозой смерти я не шевельнулась в испуге и заявила, что он может меня убить, но тогда точно сядет в тюрьму. Кулак изменил траекторию и со всего размаха стукнул по толстенной горящей свече, брызнувшей во все стороны жидким воском, словно взорвавшаяся бомба. Исполин гордо покинул поле боя, а я осталась соскребать с себя воск.
Пять часов муж разговаривал по телефону и я лишь догадывалась, что речь идет о документах для детей. Уставший, но довольный муж сообщил, что какой-то большой начальник «поднял на уши» сотрудников Директората и они уже отослали нужную бумагу в питерское норвежское консульство.
Мой муж – гений! Я кинулась ему на шею, а он, чувствуя свой выросший до небес авторитет, стал командовать и торопить меня со сборами. Какие сборы? Через полчаса мы уже сидели в машине и держали курс на восток. Я даже не догадывалась, что мой муж – гений баснослАвного обмана.
Мы не спали и почти не ели – я стойко переносила все неудобства дальнего пути, лишь бы не раздражать мужа и побыстрее доехать до финско-русской границы. Уж не помню, в который раз я восхищалась работоспособностью мужа за рулем. Обычно про норвежцев говорят, что они рождаются с лыжами на ногах, а мой, скорее всего, родился с рулем в руках. Прямо на финском таможенном пункте мы тепло попрощались, я дождалась попутной машины и уже на ней продолжила свой путь.
Конечно, девочки ждали меня, но мое внезапное появление стало полной неожиданностью для них. Мы целовались, обнимались и несли всякую чушь, перебивая друг друга. Наша Спасительница очень хвалила их и даже всплакнула при расставании. Я долго благодарила ее, понимая что услуга, которую она мне оказала, неоценима и я буду должна ей всю оставшуюся жизнь.
Муж дал денег вобрез, поэтому я отдала ей лишь часть условленной суммы, пообещав выслать оставшиеся при первой возможности. Она не обиделась – даже тень сомнения не мелькнула в ее глазах. Мне было понятно, что ею двигало не желание сделать деньги на чужой беде, а нормальное человеческое милосердие – и вот эта ее милость, доброта, великодушие укрепили мою немного поколебавшуюся веру в вечные ценности.
В норвежском консульстве в детские паспорта вклеили шенгенские визы сроком действия на одну неделю, а годовое разрешение должны были оформить в полиции по месту проживания. Именно их мы прождали полтора года!
Муж позвонил и «порадовал», что мы опять переехали, теперь уже в большой дом и с нами по соседству будет жить семья его брата. В принципе, я ничего не имела против родственников мужа. Но проживание в опасной близости может напрочь испортить отношения, как это чуть не произошло, когда по соседству жила семья его сестры.
Каждый день кто-то из семейства заглядывал «к нам на огонек» перекусить, покурить, попить кофе и, заодно, попросить что-нибудь в долг: сигареты, молоко, хлеб, стиральный порошок, туалетную бумагу и т. д. Меня неприятно раздражала их бесхозяйственность и неискреннее дружелюбие – детей нарожали сами, а побираться уже два месяца бегают к нам – это, что – норма? Одвард сам злился этим постоянным приходам и, наверное, когда его терпение кончилось, «перевел стрелки на меня», сказав, что русская жадина злится и ругается, потому что они резко перестали ходить и отдалживаться. А теперь вот брат – «хрен редьки не слаще».
Как я не умоляла мужа отказаться от этой затеи, он все равно решил по-своему – легче глухого уговорить, чем переубедить Одварда. Его бы стойкость, да в нужном месте – цены бы мужику не было. Ладно, это все подождет, а сейчас нам нужно ехать на поезде до Хельсинки, оттуда лететь до Стокгольма и дальше в Норвегию.
Дети во все глаза смотрели за вагонное окно, удивляясь заграничной деревенской красоте и простоте. Я чувствовала, что они счастливы – едут с мамой к своему доброму папе. Мне бы их веры… хоть чуть-чуть.
Одвард встретил нас вместе с нашими друзьями и мы отправились домой обедать и распаковывать вещи. В новом доме для детей была отдельная спальня с купленой старой двухъярусной кроватью и небольшим платяным шкафом. Подружка по секрету сообщила, что Одвард пообещал им пять тысяч за помощь в переезде и за уборку. Я же сразу предупредила, что мой муж никогда не платит свои долги, а мне надоело еще в России вешать на себя долговые обязательства бывшего мужа – каждый должен отвечать сам за свои поступки и слова. Как ей было не обидно, но она согласилась, что у меня нет перед ними никаких обязательств.
