Шура подозрительно посмотрела на Ираиду, но лицо женщины было таким взволнованным, что она вздохнула и кивнула в ответ, отходя к калитке.
И вот теперь она сидела возле Прохора и внимательно всматривалась в его бледное лицо, пытаясь увидеть в нём следы обмана, но ничего не видела. Прохор и вправду был болен.
– Хорошо, хоть жар спал. А то я всю ночь не спала – полотенцем его обтирала, – жаловалась Ираида, надеясь, что будущая невестка не заметит её вранья.
Накануне, дождавшись Прохора, Ираида сразу всё поняла по его дико горящим глазам и принялась что есть силы лупить сына мокрой тряпкой.
– Кобелина ты такой! На свою беду повстречал ты эту проклятую Василину! Я её из могилы-то достану и глаза-то ей повыколупываю, чтобы она сюда дорогу больше не нашла! – кричала Ираида.
Прохор не слушал её. Он так, как был, прямо в сырой одежде, пропахшей озёрной тиной, повалился на кровать. Бледный, худой, со сверкающими глазами, он вдруг сгорбился, как дряхлый старик, а в его чёрных, как смоль, волосах, Ираида с ужасом обнаружила седую прядь.
– Больше я тебя до свадьбы из дома не выпущу! – прошептала Ираида.
Потом она заварила Прохору заговорённую траву и дрожащими руками по капле принялась вливать отвар в губы спящему сыну. Утром Прохор не проснулся, спал он и днём, когда Шура пришла проведать его.
– Надеюсь, к свадьбе поправится, – грустно проговорила девушка и, поцеловав Прохора в горячий лоб, пошла к двери.
– Не переживай, голубушка. Мы его быстро поставим на ноги. Иди, ни о чём не волнуйся!
Затворив дверь за Шурой, Ираида снова стала поить Прохора отваром.
– Спи, родной, спи крепко, – шептала она, – сегодня ночь нечистая. Поди, как придёт опять твоя утопленница к дому. Уж я её тогда…
Ираида сидела возле свечки с шитьём в руках, но шить не получалось: иголка то и дело выскальзывала из дрожащих пальцев, а стежки выходили кривыми, небрежными. Когда стрелки часов приблизились к двенадцати, свечка на столе вдруг ни с того, ни с сего затрещала, а потом пламя её заплясало и потухло.
От окна на Ираиду словно дунуло холодным воздухом. Она отодвинула занавеску и посмотрела на улицу. Возле калитки стояла утопленница, и прямо над её головой в чёрном небе висела полная луна. Ираида перекрестилась, увидев эту картину, и затряслась, услышав знакомый шёпот, пробирающий до самого нутра.
– Прохор! Прохор! – позвала утопленница.
Из комнаты Прохора послышались стоны, и Ираида вздрогнула, побежала скорее к сыну. Тот метался по кровати, словно хотел проснуться, но никак не мог совладать с собой.
– Прохор!
Шёпот утопленницы оглушал Ираиду, звучал внутри её головы. Она изо всех сил прижала ладони к ушам сына, чтобы он не услышал, не проснулся, но тот оттолкнул её и сел на кровати. Глаза его бешено засверкали.
– Прохор! – позвала Василина, и он вскочил на ноги, осмотрелся по сторонам, выглянул в окно.
– Стой, сыночек! Она же мёртвая! Она тебя сегодня за собой на дно озера утащит! Ночь нечистая! – завопила Ираида, вцепившись обеими руками в рубаху сына.
– Фёдор! Да что же ты, старый олух, оглох, что ли? Помогай, держи его!
Но проснувшийся Фёдор, забежав в комнату, увидел лишь то, как Прохор прыгает в открытое настежь окно.
Ираида закрыла лицо руками и зарыдала в голос.
– Всё. Не видать нам с тобой больше сына живым. Утащит теперь его с собой проклятая утопленница…
Василина быстро шла по лесу, Прохор шёл следом за ней, пытаясь не отстать. Лес покойников был наполнен уже по-осеннему холодным туманом. Сквозь него едва пробивался свет полной луны.
Прохор был готов к тому, что путь предстоит не из лёгких, но когда кто-то схватил его за рукав, он вскрикнул от неожиданности. А потом в его плечо вцепилась тощая, почерневшая рука. С трудом разжав иссиня-чёрные пальцы, Прохор оттолкнул от себя руку, не смея взглянуть на того, кому она принадлежит. А в следующую секунду он услышал рядом с собой жуткий смех.
– Женишок! Смотрите-ка, бабы! – тонкий, скрипучий женский голос заставил Прохора обернуться.
В паре шагов от него стояла женщина с короткой кривой шеей. На шее была туго затянута верёвка, конец которой свисал до самой земли. Из приоткрытого тёмного рта покойницы вывалился и свисал до подбородка фиолетовый язык. Это была висельница, он даже помнил её. При жизни женщину звали Аглая, она жила в их деревне и повесилась несколько лет назад, узнав, что её мужа убили в пьяной драке.
Прохор в ужасе попятился. И тут на него, растерянного и испуганного, напрыгнула другая покойница, распухшая, страшная, с кожей, сплошь покрытой струпьями и гнилыми пятнами. Её он узнать не мог.
– Мой женишок! – проговорила она ему на ухо чёрными губами.
В нос Прохору ударил тошнотворно-сладкий запах тлена. Он упёрся руками в обвисшую, мягкую, как кисель, грудь и с силой оттолкнул от себя покойницу. Она повалилась на землю со странными хлюпающими звуками, словно внутри у неё что-то лопнуло и расплескалась. А потом изо рта и носа женщины потекла мутная вода, она лилась на землю ручьём, заливая всё вокруг.
