И в тот же миг воды озера поднялись высоко в воздух, и над ними появился огромный чёрный силуэт водяного духа. Со страшным шумом Водник опустился в озеро, а когда вновь вынырнул на поверхность, то, увидев Прохора, прокричал булькающим голосом:
– Где невеста?
Изо рта Водника лилась озёрная вода, на чешуе, покрывающей мощное тело, висели водоросли.
– Не привёл. Хочешь, топи меня в своём болоте, хочешь – жри живьём! Только отпусти Василину.
Водник расправил мускулистые плечи и захохотал. Жуткий смех водяного царя разнёсся по округе, всколыхнул деревья, спугнул птиц, спящих в высоких кронах.
Он поднял руки, вытянулся во весь рост, и вода вокруг него забурлила, закружилась мощным водоворотом. Прохор почувствовал, как его снова затягивает в одну из водных воронок. Он пытался удержаться на плаву, изо всех сил грёб руками, но мощное течение тянуло его ко дну.
А потом огромные холодные руки схватили его, вытащили из воды и откинули к берегу. Почувствовав под ногами твёрдое дно, Прохор выполз из воды. Выплюнув изо рта озёрную воду и откашлявшись, он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Открыв глаза, он увидел рядом собой Василину. Она наклонилась и поцеловала его в губы.
– Слишком поздно, Проша. Кроме тебя, меня там уже ничего не держит, – грустно сказала она и махнула рукой на лес, за которым располагалась деревня, – я останусь здесь, а ты уходи.
Прохор отчаянно затряс головой. Он хотел подняться на ноги, но тело перестало слушаться. Взгляд утопленницы пригвоздил его к земле. Водяной в это время закричал, и от его крика всё кругом содрогнулось, по земле прошла крупная дрожь.
– Обещай, что назовёшь свою дочку моим именем, – попросила Василина.
– А если сын родится?
– Нет, не сын. Дочка у тебя будет. Обещай, что назовёшь её Василиной, – утопленница схватила Прохора за плечи и рывком подняла его на ноги.
– Обещаю, – растерянно ответил он.
– А теперь уходи, – шепнула она ему на ухо, вскочила на ноги и с разбега нырнула в воду.
Во внезапно наступившей тишине, зловещей и гнетущей, Прохор вдруг услышал заунывное пение. По берегу из зарослей рогоза вереницей выходили утопленницы с венками из лилий на головах, с одинаковыми, застывшими лицами. Круглыми, безразличными глазами они смотрели на водяного духа, замершего в воде. Утопленницы тянули песнь, которую Прохор уже слышал накануне ночью. Одна из девушек наклонилась к воде и пустила по ней лишний венок, который поплыл по озеру в сторону Василины.
Василина взяла подплывший к ней венок и надела его на голову. Прохору показалось, что она даже засветилась в тот момент. Он вдруг снова увидел её не мёртвой и гниющей, а живой – нежной и прекрасной.
– Нет! Ты моя, Василина! Моя! – закричал он, вновь бросаясь в воду.
Но остальные утопленницы тут же преградили ему путь, схватили его тонкими, но сильными руками и повалили на землю, не прекращая при этом заунывно петь. А когда их песнь закончилась, Прохор увидел, как Василина поднесла руку ко рту и вгрызлась в собственную плоть. С громким хрустом она откусила свой безымянный палец, на который Прохор когда-то надел ей заветное кольцо, надел для того, чтобы его любовь всегда была с ней.
Выплюнув откушенный палец, утопленница скрылась под водой, а потом вынырнула рядом с Водником. Хозяин озера открыл глаза, разинул пасть и огласил всё вокруг протяжным, гортанным звуком. Потом он схватил Василину, поднял её высоко в воздух и тут же ушёл с ней в воду, которая сомкнулась над их головами чёрным зеркальным полотном. Озеро неподвижно замерло.
Утопленницы на берегу завизжали от радости и стали кидать свои венки на воду. А потом они принялись резвиться и играть, обдавая Прохора с ног до головы холодными брызгами. Он уронил голову на землю, чувствуя, как глаза наполняются жгучими слезами.
Прохор поднял тяжёлую, как чугун, голову только тогда, когда всё вокруг него стихло. Он посмотрел на озеро: серый рассвет безуспешно пытался разбить туманную дымку, повисшую над водной гладью. Этот густой, вязкий туман был похож на жизнь Прохора. Она сейчас ему именно такой и представлялась – серой, мрачной и беспросветно тоскливой…
– Хороша ты, Шурка, стала! Дородная, мясистая! И пузо тебе вон как идёт!
– Да что ты, батя! Пузо-то на лоб уж скоро полезет. В двери еле-еле вхожу.
Фёдор улыбнулся невестке, а та покраснела от внимания, опустила глаза в пол. Ираида толкнула мужа в бок:
– Ты, старый дурень, не смеши её. Нельзя ей смеяться, а то роды раньше времени начнутся.
– От смеха, что ли? – ухмыльнувшись, спросил Прохор, подливая отцу и матери рябиновую настойку.
– Знамо дело от смеха, – строго сказала Ираида, – а чего так вылупились на меня? У Аньки, вон, сноха хихикала всю пору, и родила на два месяца раньше мёртвого мальчика.
– Ну что вы, бабы, за народ такой? Разве можно про такое за столом болтать? – возмутился Фёдор, заметив, как вытянулось и побледнело после слов Ираиды лицо Шуры. – По мне так уж лучше смеяться, чем такие страсти слушать.
