Куда же она ушла? Леса у нас жестокие, непроходимые, а тёмные духи не терпят людского присутствия. Мне снились кошмары о том, что сталось с Всемилой в лесу, сцены её мучительной смерти преследовали меня. Но утром я утешала себя тем, что лесные духи знают и любят Всемилу.
В Общине все переживали огромное горе. Отец был безутешен: он не только потерял свою любимую-красавицу дочь, он потерял наследницу, Пророчицу Общины и жену будущего Старейшины.
Всю надежду сейчас возлагали на меня, а я и двух слов не могла связать от горя, которое обрушилось на всех нас. Тайна, которую я хранила, не давала мне спокойно спать. Я не могла поверить, что Всемила загубила и себя, и нерождённого ребёнка Григория.
Я часто доставала из тайника под кроватью бумажку с его адресом, мне хотелось написать ему письмо, но для этого нужно было снова бежать в Агеево, а за мной сейчас постоянно смотрели. Отец боялся, что духи уведут и меня. Да и на улице уже стояла зима. В наших краях она долгая, лютая.
Отец отправил меня на учение к бабке-знахарке Ждане. Я немного отвлеклась, учила всё то, что она мне рассказывала, применяла знания на практике. Это немного отвлекало меня от горестных мыслей. Бабка Ждана удивлялась моим способностям, а вскоре торжественно объявила отцу, что способности мои возросли и что я вполне могу стать Пророчицей Общины.
Я и сама чувствовала в руках силу, замечала, что иногда читаю чьи-то помыслы. Я постоянно мысленно звала Всемилу. И если бы она ответила мне хотя бы раз, я бы успокоилась, знала бы, что она мертва, что всё закончилось. Но она молчала, это значило только одно: что дух её не был свободен. Но где в таком случае была моя сестра?..
Мои предчувствия не обманули меня. Всемила была жива. Она пришла в Общину весной, когда в свои права вступал Ярило: тающий снег ручьями бежал по склонам, на дорогах была грязная каша, а в воздухе чувствовалось мягкое весеннее тепло.
Как-то на заре к нам в дом прибежала знахарка Ждана и зашептала отцу, выпучив глаза, что ночью к ней в избу постучалась покойница… Сама Всемила вернулась в Общину, да не одна, а с ребёнком на руках.
– С нечистью в лесу жила, за версту это чую. И ребёнка родила, наверное, от самого лешего! Гони её отсюда, пока Старейшина не узнал. Гони, беду она принесёт.
Отец, бледный, как снег, накинул фуфайку и побежал к избе знахарки. Все окна в избе были задёрнуты плотными занавесками. Внутри царил мрак. Всемила сидела на краю лавки с ворохом тряпья в руках: бледная, худая, измождённая. Волосы её были не рыжими, а грязно-серыми и спутанными.
Отец схватился за сердце при виде её и не мог вымолвить ни слова. А она, казалось, не узнавала ни его, ни меня. Или не хотела нас узнавать.
– Всемила… Сестра… Где ты была всё это время? – спросила я, но она молчала в ответ.
А потом из вороха тряпья раздался слабый писк. Я подошла ближе – в рваные тряпицы был завёрнут живой ребёнок, бледный и жалкий, с ярко-рыжим вихром над бледным личиком.
Всемила умирала. Отец запретил Ждане помогать несчастной и лечить её. Но обратно в лес всё же не прогнал, пожалел.
Коварный женский недуг быстро съедал сестру изнутри. Никакие лечебные травы и заговоры старой знахарки, сжалившейся над ней, не имели силы в борьбе с подступающей смертью.
Всемила сильно страдала. Не знаю, что мучило её больше: физическая или душевная боль. Забываясь тяжелым сном, она то и дело звала Григория…
Нам после своего возвращения она не сказала ни слова, ни на кого не смотрела, не реагировала на вопросы, которые я или Ждана ей задавали. Только со своей малышкой она разговаривала шёпотом на языке духов. Укачивая её, она то и дело шептала ей что-то на ухо, отчего крошка улыбалась во сне беззубой улыбкой.
Когда Всемила могла сидеть, то держала ребёнка на руках. Тогда она казалась спокойной и счастливой. Она смотрела на своё дитя и не могла насмотреться. Она знала, что жить ей осталось недолго. Каждый новый день приносил новые муки.
Отец в избушку Жданы не заходил и приказал старухе молчать о Всемиле. Мне он задал только один вопрос:
– От чужака?
Я опустила голову и призналась во всём. Меня выпороли розгами, и месяц после этого я сидела на хлебе и воде. Но в сложившихся обстоятельствах и так кусок в горло не лез.
Дальше стало ещё хуже: отец решил, что после смерти Всемилы ребёнка следует отнести в лес и оставить его там на суд Святобора, бога-отца всех лесов.
Я ползала на коленях и молила у него разрешения не губить невинную жизнь, просила отдать младенца Григорию. Отец долго сопротивлялся, но потом сжалился надо мной. Он любил нас, своих дочерей, всей душой. Но не мог ради нас отступить от законов Общины и своей совести. То, что мы посмели ослушаться их, делало его глубоко несчастным.
Отец разрешил мне связаться с Григорием. Я достала припрятанный адрес, написала письмо и стала ждать…
Каждый день я шла к Ждане якобы учиться знахарскому ремеслу, но на самом деле целыми днями сидела возле сестры и нянчилась с малышкой. Девочка окрепла, щечки её немного округлились. Ждана кормила её тёплым козьим молоком, кутала в мягкие пелёнки.
