Национальные меньшинства начали издавать журналы и газеты на своем языке. К концу 1920-х годов в Эстонии издавалось на немецком языке 10 журналов, на русском – 3 и на шведском – 2, а также по одному журналу на финском и английском языках. В 1927 году издавалось 8 русскоязычных газет, 5 – немецкоязычных и по одной газете на еврейском и шведском языках. Ряд библиотек и солидных кафе считали нужным предоставить своим посетителям возможность для чтения важнейших изданий из Англии, Германии, Франции, Швеции, Финляндии, а также Советского Союза. Иностранное влияние сказывалось во многом. Хейно Ноор вспоминает, что «Капитал» Карла Маркса, вышедший в конце 1930-х годов и на эстонском языке, изучали и в Хаапсалуской гимназии, где он учился. Хейно Ноор был настолько воодушевлен этой книгой, что целую неделю носил красную рубашку, пока учитель не заявил: «Наш Хейно теперь полон протеста».
В Эстонии создавались общества национальных меньшинств, например, Грузинское и Латвийское общества, для поддержки международных связей были созданы Эстонско-Шведское общество, Эстонско-Польское, Эстонско-Венгерское, Эстонско-Датское и т.п. Одним из крупнейших достижений периода Эстонской Республики было создание инфраструктуры учреждений культуры по всей стране. К концу своей республики (1940) в Эстонии было 728 общественных библиотек и более 500 народных домов, при которых действовали различные общества. Всего в государстве было 1385 обществ, действовавших в области духовной культуры, 572 национальных и религиозных объединения, 229 женских обществ, 152 объединения учителей, 152 студенческих общества и корпорации, а также 92 объединения свободных профессий.
Такой была Эстонская Республика, в которой родились в 1930 году моя мать Айно и ее сестра-близняшка. Мой отец родился спустя три года, в 1933 году, в том же году, что и Матти Пятс – внук президента Эстонии Константина Пятса, к истории которого мы еще вернемся.
Период Эстонской Республики был временем детства моих родителей, и воспоминания о нем не являются политическими, а связаны с чувствами, находящимися в противоречии с теми, что принес с собой будущий террор. Восстанавливая услышанные в детстве от матери намеки на период независимости, можно сказать, что для ее семьи это время сопоставимо с понятием дома и его безопасностью. Ребенок там был защищенным. Ее отец Готтлиб в рассказах матери предстает как образ из далекой красивой сказки: он приходит домой после работы в лесу, в руках туесок с лесной земляникой, он садится на крылечко и берет детей на колени, угощает их ягодами и затягивает песню или рассказывает сказку. Отрывок другой истории, врезавшийся в мою детскую память, – это рассказ матери о том, какие пироги пекли ее старшие сестры. В эти пироги добавлялись специи и приправы, которых в Советской Эстонии невозможно было свободно купить в магазинах. Однако моей маме и в советское время удавалось доставать их по знакомству, тогда я всегда думала, что у пирога или торта вкус времен Эстонской Республики – вкус булки или пирога времен детства моей матери.
Под влиянием рассказов матери я ходила с бабушкой Хелене смотреть лесную просеку, очищенную в эстонское время дедом Готтлибом. Тогда лес принадлежал еще родителям моей матери. В советское время его отобрали у семьи «в социалистическую собственность». Бабушка сказала, смотри, как добротно выполняли работу в эстонское время, даже сегодня приятно смотреть. На просеке росла земляника, от которой распространялся запах сладости.
