Известный французский историк и психоаналитик Мишель де Серто (Michel de Сerteau) (1925–1986) констатировал, что значение события определяется не в момент его свершения, а позднее – важно то, как оно воспринимается и документируется. Важно осознать то, как история реализуется в описаниях, которые одновременно рассказывают о прошлом и отражают настоящее, где своеобразно переплетается правда и ложь, реальность и выдумка. Историческое сочинение – это своего рода могила, которая выражает почтение к покойнику и одновременно укрывает его.[27] После выхода фильма «Отвергнутые воспоминания» мне показалось, что собранного материала, мыслей и переживаний настолько много, что работа памяти остается незавершенной. Я должна была расчистить эту «заросшую травой могилу», чтобы появилась возможность как для траура, так и для осознания простых надежд предыдущих поколений и их стремления к лучшей жизни.
Под вопросом идентитет всей Европы с ее характерными верованиями и патологиями, раскрывающимися, например, в диалоге между Западной Европой и находившейся под гнетом тоталитарного коммунизма Восточной Европой. Альтернативой могло бы стать восполнение идентитета посредством нарративов, поддерживающих человеческую жизнь и разрушающих молчание, рожденное тоталитаризмом и политикой времен холодной войны.
Советская система контролировала чувства и сознание людей через свои навязанные нарративы. Так, и сегодня в самостоятельной Эстонии в какой-то степени мы живем в этой семиосфере отмеченности, где исследование социальной истории ведется весьма осторожно. Остаются неисследованными чувства оптимизма, связанные с созданием своего государства. Не проанализировано то, как рассматривалась смерть, какие создавались мифы о погибших солдатах, как влиял траур на детей и взрослых, какова была поддержка ближних, какие соблюдались ритуалы, связанные с трауром, а также все конструкции социальной идентичности, с помощью которых создавалась своя республика.
В обществе, пережившем боль, через историзм, память и связанный с ней траур может произойти открытие нового и произойти оздоровление общества. Я имею в виду не слепой национализм, а межчеловеческое понимание и чувство эмпатии.
У войны могут быть разные последствия. Освободительная война (1918–1920) соединила воедино национальные меньшинства Эстонии. Отдельно взятая нация не противостояла другой нации (такой след оставила советская оккупация с ее русификацией), а была своеобразным высшим идеалом, залогом которого должна была стать гарантия быстрого развития и общенародного успеха. Это было политическое и культурное соглашение, во имя которого велась работа.
По данным переписи населения на 1 марта 1934 года, в Эстонии проживали представители 51 национальности, но сотни тысяч было только эстонцев – 992 520 (88,2% от всего населения), русских – 92 656 (8,2%), немцев – 16 346 (1,5%), шведов – 7641 (0,7%), латышей – 5435 (0,5%), евреев – 4434 (0,4%), поляков – 1608 (0,1%). Меньше тысячи насчитывалось ингерманландцев – 841, цыган – 766, литовцев – 253, датчан – 228, татар – 166, англичан – 158, французов – 102, швейцарцев – 99, чехов – 92, голландцев – 32, венгров – 28, караимов – 26, греков – 25, армян – 24, грузин – 22, австрийцев – 21, итальянцев – 20, американцев (граждан США) – 18, тюрков – 16, ливов – 13, норвежцев – 12, валлонов и карелов – 10, китайцев – 9, шотландцев – 8, сербов – 5, болгар, испанцев, японцев, мордвы и води – 5, фламандцев, ирландцев, молдаван, осетин, португальцев и украинцев – 2, абхазов, бразильцев, иранцев, коми, корейцев и румын – по 1.[28]
Чувство долга, лежащее на современных обществах, является не только грузом – оно может стать источником новых начинаний. Из него может сформироваться шанс для новой истории как совокупности переосмысления прошлого и мысленного воспроизведения и познания бесчисленного количества возможностей, которые в свое время не удалось осуществить. Этот труд возможен лишь тогда, когда совершится становление и развитие памяти и истории.
При этом важно различать патологическую память, представляющую собой повторяющиеся кошмары, и живую память, которая в перспективе является созидающей. Один народ, одна нация, одна культурная общность может дойти до живого и открытого рассмотрения своих традиций, когда с помощью истории она искупит обманутые надежды, попираемые и отталкиваемые в течение времени.[29]
