Она была обута в грубые мужские башмаки, запачканные грязью, забрызгавшей ее до самых лодыжек, покрасневших от холода, и куталась в старый дырявый плащ, которого Мариус еще час тому назад на ней не видел, она, очевидно, оставила его тогда за дверью, чтобы внушить к себе больше сострадания, а потом, должно быть, снова накинула. Она вошла, хлопнула дверью, остановилась, чтобы перевести дух, потому что совсем запыхалась, и только после этого торжествующе и радостно крикнула:
- Идет!
Отец поднял глаза, мать подняла голову, а сестра не шелохнулась.
- Кто идет? - спросил отец.
- Тот господин.
- Филантроп?
- Да.
- Из церкви святого Иакова?
- Да.
- Тот самый старик?
- Да.
- И он придет?
- Сейчас. Следом за мной.
- Ты уверена?
- Уверена.
- В самом деле придет?
- Едет в наемной карете.
- В карете! Да это настоящий Ротшильд!.
Отец встал.
- Почему ты так уверена? Если он едет в карете, то почему же ты очутилась здесь раньше? Дала ты ему по крайней мере адрес? Сказала, что наша дверь в самом конце коридора, направо, последняя? Только бы он не перепутал! Значит, ты его застала в церкви? Прочел он мoe письмо? Что он тебе сказал?
- Та -та -та! Не надо пороть горячку, старина, - ответила дочка. - Слушай: вхожу я в церковь; благодетель на своем обычном месте; отвешиваю реверанс и подаю письмо; он читает и спрашивает: "Где вы живете, дитя мое?" "Я провожу вас, сударь", - говорю я. А он: "Нет, дайте ваш адрес, моя дочь должна кое-что купить, я найму карету и приеду одновременно с вами". Я даю ему адрес. Когда я назвала дом, он словно бы удивился и как будто поколебался, а потом сказал: "Все равно я приеду". Служба кончилась, я видела, как они с дочкой вышли из церкви, видела, как сели в фиакр, и я, конечно не забыла сказать, что наша дверь последняя, в конце коридора, направо.
- Откуда же ты взяла, что он приедет?
- Я сию минуточку видела фиакр, он свернул с Малой Банкирской улицы. Вот я и пустилась бегом.
- А кто тебе сказал, что это тот самый фиакр?
- Да ведь я же заметила номер!
- Ну-ка, скажи, какой?
- Четыреста сорок.
- Так. Ты, девка, не дура.
Девушка дерзко взглянула на отца и, показав на свои башмаки, проговорила:
- Может быть, и не дура, но только я не надену больше этих дырявых башмаков, очень они мне нужны, - во-первых, в них простудиться можно, а потом грязища надоела. До чего противно слышать, как эти размокшие подошвы чавкают всю дорогу: чав, чав, чав! Уж лучше буду босиком ходить.
- Верно, - ответил отец кротким голосом, в противоположность грубому тону дочки, -но ведь тебя иначе не пустят в церковь. Бедняки обязаны иметь обувь. К господу богу вход босиком воспрещен, -добавил он желчно. Затем, возвращаясь к занимавшему его предмету, спросил: -Так ты уверена, вполне уверена, что он придет, а?
- За мной по пятам едет, - сказала она.
Старик выпрямился. Лицо его словно озарилось сиянием.
- Слышишь, жена? - крикнул он. - Наш филантроп сейчас будет тут. Гаси огонь.
Мать, опешив, не двигалась с места.
Отец с ловкостью фокусника схватил стоявший на камине кувшин с отбитым горлышком и плеснул воду на головни.
Затем, обращаясь к старшей дочери, приказал:
- Тащи-ка солому из стула!
Дочь не поняла.
Схватив стул, он ударом каблука выбил соломенное сиденье. Нога прошла насквозь.
- На дворе холодно? - спросил он у дочки, вытаскивая ногу из пробитого сиденья.
- Очень холодно. Снег валит.
Он обернулся к младшей дочери, сидевшей на кровати у окна, и заорал:
- Живо! Слезай с кровати, лентяйка! От тебя никогда проку нет! Выбивай стекло!
Девочка, дрожа, спрыгнула с кровати.
- Выбивай стекло! - повторил он.
Она застыла в изумлении.
- Слышишь, что тебе говорят? Выбей стекло! - снова крикнул отец.
Девочка с пугливой покорностью встала на цыпочки и кулаком ударила в окно. Стекло со звоном разлетелось на мелкие осколки. - Хорошо, - сказал отец.
Он был сосредоточен и решителен. Быстрый взгляд его обежал все закоулки чердака.
Ни дать ни взять полководец, отдающий последние распоряжения перед битвой.
Мать, еще не произнесшая ни звука, встала и спросила таким тягучим и глухим голосом, будто слова застывали у нее в горле:
- Что это ты задумал, голубчик?
- Ложись в постель! - последовал ответ.
Тон, каким это было сказано, не допускал возражения. Жена повиновалась и грузно повалилась на кровать.
В углу послышался плач.
- Что там еще? - закричал отец.
Младшая дочь, не выходя из темного закутка, куда она забилась, показала окровавленный кулак. Она поранила руку, разбивая стекло; тихонько всхлипывая, она подошла к кровати матери.
Тут настал черед матери. Она вскочила с криком:
- Полюбуйся! А все твои глупости! Она из-за тебя порезалась.
- Тем лучше, это было мною предусмотрено, - сказал муж.
- То есть как тем лучше? -завопила женщина.
- Молчать! Я отменяю свободу слова, -объявил отец.
Оторвав от надетой на нем женской рубашки холщовый лоскут, он наспех обмотал им кровоточившую руку девочки.
Покончив с этим, он с удовлетворением посмотрел на свою изорванную рубашку.
- Рубашка тоже в порядке. Все выглядит как нельзя лучше.
