Если бы Мариус был Курфейраком, то есть одним из тех людей, которые смеются при любых обстоятельствах, он, наверное, расхохотался бы, взглянув на жену Жондретта. На ней была черная шляпа с перьями, похожая на шляпы герольдов во время коронации Карла X, широчайшая шаль из клетчатой шотландской материи, надетая поверх вязаной юбки, и мужские башмаки, к которым так презрительно отнеслась утром ее дочь. Этот-то костюм вызвал у Жондретта восклицание. «А, ты принарядилась, вот это хорошо. Ты должна внушать доверие».
Что касается самого Жондретта, то он остался в новом, слишком широком для него рединготе, который дал ему господин Леблан, и в его одежде все еще сохранялся контраст между новеньким пальто и обтрепанными панталонами, составляющий, по мнению Курфейрака, идеал поэта.
Вдруг Жондретт возвысил голос:
— А кстати, вот что пришло мне в голову. По такой погоде он, наверное, приедет в фиакре. Зажги фонарь и сойди с ним вниз. Стой там около входной двери. Как только услышишь, что подъехал фиакр, тотчас же отвори дверь. Когда наш благодетель выйдет, посвети ему на лестнице и в коридоре, а когда он войдет сюда, как можно скорее сойди с лестницы, заплати извозчику и отпусти фиакр.
— А деньги? — спросила жена.
Жондретт порылся в кармане и дал ей пятифранковую монету.
— Откуда это? — воскликнула она.
— Эту штучку дал сегодня утром сосед, — с достоинством сказал Жондретт и прибавил: — Знаешь что? Нам бы нужно было поставить сюда два стула.
— Зачем?
— Чтобы было на чем сесть.
Мариус почувствовал, как дрожь пробежала у него по телу, когда жена Жондретта спокойно ответила:
— Ну что же, я возьму их у соседа.
И быстрым движением она отворила дверь своей мансарды и вышла в коридор.
У Мариуса не было физической возможности успеть соскочить с комода, добраться до кровати и спрятаться под ней.
— Возьми свечу, — сказал Жондретт.
— Нет, она только помешает мне, — ответила жена, — ведь мне придется нести два стула. При луне светло и так.
Мариус услыхал, как тяжелая рука начала шарить в темноте, ощупью отыскивая ключ. Дверь отворилась, Мариус стоял неподвижно; страх и неожиданность приковали его к месту.
Женщина вошла.
В окно мансарды пробился луч лунного света, а по обеим сторонам лежала густая тень. Стена, к которой прислонился Мариус, была в тени, так что его трудно было рассмотреть.
Жена Жондретта подняла глаза и, не заметив Мариуса, взяла два стула — у него и было только два — и ушла с ними. Дверь с громом захлопнулась за ней.
— Вот стулья, — сказала она, входя в свою мансарду.
— А вот и фонарь, — сказал Жондретт. — Ступай скорее вниз.
Она поспешно ушла, и Жондретт остался один.
Он поставил стулья по обеим сторонам стола, перевернул долото на горящих углях, поставил перед камином старые ширмы, закрывшие жаровню, а потом пошел в угол, где лежали веревки, и нагнулся, как бы отыскивая что-то. Тут только Мариус заметил, что это не беспорядочный моток веревок, как ему показалось сначала, а очень хорошо сделанная веревочная лестница с деревянными ступенями и двумя крюками для зацепки.
Этой лестницы и нескольких массивных железных инструментов, лежавших вместе со старым железом, сваленным за дверью, в мансарде утром не было. Жондретт, вероятно, принес их днем во время отсутствия Мариуса.
«Это слесарные инструменты», — подумал Мариус.
Будь он немножко поопытнее по этой части, он понял бы, что это не слесарные инструменты, а разные приспособления для того, чтоб отпирать замки, отмыкать двери, вырезать стекла — словом, целый арсенал воровских инструментов.
Камин и стол с двумя стульями были как раз напротив Мариуса. Жаровня была скрыта, только одна свеча освещала теперь комнату, и каждый маленький черепок на столе и на камине отбрасывал длинную тень. От разбитого горшка с водой падала тень, закрывавшая половину стены. В этой комнате стояла какая-то зловещая и грозная тишина. В ней чувствовалось ожидание чего-то ужасного.
Трубка Жондретта погасла — верный признак того, что он был озабочен. Он снова сел. При пламени свечи резко выступали угловатые линии его умного и жестокого лица. Он хмурил брови и делал резкие жесты правой рукой, как бы отвечая на свой же мысленный монолог. После одного из таких жестов он быстро выдвинул ящик стола, вынул оттуда длинный кухонный нож и попробовал его лезвие ногтем. Потом он снова положил нож в ящик и задвинул его.
Мариус, со своей стороны, выхватил пистолет из правого жилетного кармана и взвел курок.
Послышался резкий отрывистый звук.
Жондретт вздрогнул и приподнялся на стуле.
— Кто там? — крикнул он.
Мариус затаил дыхание. Жондретт прислушался, а потом расхохотался и сказал:
— Что я за олух! Это затрещала перегородка!
Мариус оставил пистолет в руке.
Вдруг издали донесся меланхолический звон колокола. На колокольне Сен-Медар пробило шесть часов.
Жондретт кивал головою при каждом новом ударе. Когда пробил последний, шестой, он снял пальцами нагар со свечи.
