А так как Мариус отдал свой ключ инспектору, то ему нужно было поторопиться.
Наступил вечер, и уже почти совсем стемнело. Багровая луна выплывала из-за низкого купола больницы Сальпетриер.
Мариус торопливо подошел к дому № 50–52. Входная дверь была еще отперта. Он на цыпочках поднялся по лестнице и проскользнул около самой стены коридора до своей комнаты. По обеим сторонам этого коридора были, как известно, каморки; теперь они сдавались внаймы и стояли пустые. Тетка Бугон оставляла всегда их двери отворенными. Когда Мариус проходил мимо одной из дверей, ему показалось, что в комнате виднеются четыре неподвижных головы, освещенные бледным светом, падавшим из слухового окна. Мариус не стал вглядываться: он боялся, как бы не увидели его самого. Ему удалось тихо и незаметно добраться до своей комнаты. И было как раз время. Минуту спустя он слышал, как тетка Бугон ушла и заперла за собой дверь.
Мариус сел на кровать. Было около половины шестого. Только полчаса отделяло его от того, что должно было произойти. Он слышал биение своего сердца, как слышат в темноте тиканье часов. Он думал о двойном движении, которое совершалось во мраке в эту самую минуту; с одной стороны, приближалось преступление, с другой — шло правосудие. Мариус не чувствовал страха, но какой-то трепет охватывал его, когда он думал о том, чему предстояло свершиться. Как бывает со всеми, внезапно застигнутыми каким-нибудь необыкновенным приключением, весь этот день казался ему сном, и только ощущение холода, идущее от двух пистолетов в жилетных карманах, убеждало его, что он не жертва кошмара.
Снег перестал. Луна, становившаяся все ярче, выплывала из облаков, и ее свет, примешиваясь к белому отражению снега, придавал комнате какой-то сумеречный вид.
В мансарде Жондретта был огонь. Из щели в перегородке пробивался красный свет, казавшийся Мариусу кровавым.
Этот свет не могло, очевидно, отбрасывать пламя свечи. Однако в комнате не слышно было никакого движения, никто там не шевелился, не говорил, не дышал, в ней царила глубокая, как бы ледяная тишина, и, не будь света, можно было бы подумать, что это склеп.
Мариус тихонько снял сапоги и поставил их под кровать. Прошло еще несколько минут. Вдруг заскрипели петли отворившейся внизу двери, тяжелые быстрые шаги прозвучали по лестнице, затем по коридору, и задвижка двери громко Щёлкнула.
Это вернулся Жондретт.
И в то же мгновение раздалось несколько голосов. Вся семья была в мансарде. Только она молчала в отсутствие своего главы, как молчат волчата, когда уходит волк.
— Вот и я, — сказал Жондретт.
— Здравствуй, отец, — запищали дочери.
— Ну что же? — спросила мать.
— Все идет как по маслу, — ответил Жондретт, — только ноги у меня совсем окоченели. А ты принарядилась — вот это хорошо. Ты должна внушать доверие.
— Я совсем готова и могу идти.
— Ты не забудешь, что я говорил тебе? Сделаешь все, как следует?
— Будь покоен.
— Дело в том… — начал было Жондретт, но не кончил своей фразы. Мариус слышал, как он положил на стол что-то тяжелое, по всей вероятности, купленное долото.
— А вы ели? — спросил Жондретт.
— Да, — отвечала жена. — Я купила три большие картофелины и соли. Так как у нас был огонь, то я испекла их.
— Отлично, — сказал Жондретт. — Завтра я поведу вас обедать с собой. У нас будет утка и всякая штука. Вы пообедаете, как Карл X. Все идет как нельзя лучше.
И, понизив голос, он прибавил:
— Мышеловка открыта. Коты там. Положи это в огонь.
Мариус услыхал, как затрещали уголья, которые ворочали щипцами или каким-то железным орудием.
— А ты смазала салом дверные петли, чтобы они не скрипели? — спросил Жондретт.
— Смазала, — ответила жена.
— Который теперь час?
— Скоро шесть. Недавно пробило половину на колокольне Сен-Медар.
— Черт возьми! — воскликнул Жондретт. — Девчонкам пора отправляться на караул… Ну, идите сюда, слушайте!
За перегородкой зашептались.
— Бугон ушла? — снова громко спросил Жондретт.
— Ушла, — ответила жена.
— Ты точно знаешь, что в комнате соседа никого нет?
— Его целый день не было дома, а в это время он, как ты знаешь, всегда обедает.
— Ты уверена, что его нет?
— Конечно.
— Ну, все равно, — сказал Жондретт. — Ничего дурного не будет, если мы посмотрим, не здесь ли он. Возьми-ка свечу, дочурка, да сходи туда.
Мариус встал на четвереньки и осторожно заполз под кровать. Только что успел он притаиться, как сквозь дверные щели блеснул свет.
— Его нет дома, отец, — крикнул женский голос. Мариус узнал голос старшей дочери.
— Входила ты в комнату? — спросил отец.
— Нет. Когда его ключ в замке, значит, он ушел.
— Все равно войди, — закричал отец.
Дверь отворилась, и Мариус увидал старшую дочь Жондретта со свечою в руке. Она была такая же, как и утром, только казалась еще ужаснее при освещении.
