— Как видите, — продолжал Тенардье, — я подлил достаточно воды в свое вино. Я не знаю, какое у вас состояние, но мне известно, что вы не придаете большого значения деньгам и занимаетесь благотворительностью. А такой человек может дать двести тысяч франков несчастному отцу семейства. Кроме того, вы настолько рассудительны, что, конечно, не вообразите себе, будто я трудился сегодня и устроил всю эту штуку к вечеру — и устроил, по мнению этих господ, очень недурно — только для того, чтобы попросить у вас деньжат на бутылку красного вина и кусок телятины у Денойе. Нет, это будет вам стоить двести тысяч франков. Как только вы выложите из кармана эту безделицу, даю вам слово, что все будет кончено и вам положительно нечего будет бояться. Вы, может быть, скажете: «Со мною нет двухсот тысяч франков». О, конечно, это весьма возможно! Я и не требую их сию же минуту. Я желаю только одного, чтобы вы написали несколько строк под мою диктовку. — Тенардье на минуту остановился, а потом прибавил с ударением, глядя с улыбкой на жаровню: — Предупреждаю вас, что не поверю, если вы вздумаете уверять, будто не умеете писать.
Сам великий инквизитор мог бы позавидовать его улыбке.
Тенардье придвинул стол вплотную к Леблану и вынул чернильницу, перо, лист бумаги из ящика, который оставил незадвинутым; в нем сверкало острие ножа.
Тенардье положил бумагу перед Лебланом.
— Пишите, — сказал он.
Пленник наконец заговорил:
— Как же я буду писать? У меня связаны руки.
— Верно, верно! Прошу извинить меня! — сказал Тенардье. — Вы совершенно правы, — и, обратившись к Бигрнайлю, он крикнул: — Развяжите этому господину правую руку!
Паншо, он же Весенний, он же Бигрнайль, исполнил приказание Тенардье. Когда правая рука Леблана была развязана, Тенардье обмакнул перо в чернила и подал ему.
— Не забывайте, сударь, — сказал он, — что вы в нашей власти, в нашем распоряжении и что никакая сила в мире не может вырвать вас из наших рук. Мы будем в отчаянии, если вы вынудите нас прибегнуть к крайним мерам. Я не знаю ни вашей фамилии, ни вашего адреса. Предупреждаю вас, что вы будете связаны до тех пор, пока не вернется лицо, которому я поручу отвезти написанное вами письмо. А теперь потрудитесь писать.
— Что? — спросил Леблан.
— Я сейчас продиктую вам. Леблан взял перо. Тенардье начал диктовать: «Дочь моя…»
Пленник вздрогнул и поднял глаза на Тенардье.
— Нет, напишите: «Моя милая дочь», — сказал тот.
Леблан повиновался. «Приезжай сейчас же…» Он остановился.
— Ведь вы говорите ей «ты», не правда ли?
— Кому?
— Черт возьми! Конечно, девочке. Жаворонку!
— Я не понимаю вас, — сказал спокойно, без всякого признака волнения Леблан.
— Все равно, продолжайте, — сказал Тенардье. И он снова принялся диктовать: — «Приезжай сейчас же. Ты мне очень нужна. Особе, которая вручит тебе эту записку, поручено привезти тебя ко мне. Жду тебя. Приезжай и не тревожься».
Леблан кончил писать.
— Нет, лучше зачеркните «и не тревожься». А то она, пожалуй, подумает, что дело не совсем просто и есть причины тревожиться.
Леблан зачеркнул три последние слова.
— А теперь подпишитесь, — продолжал Тенардье. — Как вас зовут?
Пленник положил перо.
— К кому это письмо? — спросил он.
— Вы сами знаете, — ответил Тенардье. — Конечно, к девочке. Ведь я же говорил вам.
Он, очевидно, избегал называть молодую девушку, о которой шла речь. Он говорил то «девочка», то «Жаворонок», но имени ее не произносил, — предосторожность ловкого человека, не желающего выдавать свою тайну сообщникам. Сказать им — значило открыть им все дело, дать им возможность узнать больше, чем им следовало знать.
— Подпишитесь, — сказал он. — Как вас зовут?
— Урбан Фабр, — ответил пленник.
Тенардье опустил руку в карман и вынул оттуда носовой платок Леблана. Он нашел метку и поднес ее к свече.
— У. Ф. Совершенно верно. Урбан Фабр. Подпишитесь.
Пленник подписался.
— Так как нужны две руки, чтобы сложить письмо, то дайте его мне, — сказал Тенардье и сложил письмо. — А теперь напишите адрес. На вашу квартиру, мадемуазель Фабр. Я знаю, что вы живете где-то тут, по соседству, недалеко от церкви Сен-Жак, потому что ходите туда каждый день к обедне, но не знаю, на какой улице. Я вижу, что вы понимаете свое положение. Вы не обманули меня относительно вашего имени, не обманете и относительно адреса. Напишите его сами.
Пленник на минуту задумался, а потом взял перо и написал: «Мадемуазель Фабр. Улица Сен-Доминик д'Анфер, № 17, квартира Фабр».
Тенардье с лихорадочной поспешностью схватил письмо.
— Жена! — крикнул он.
Она подбежала к нему.
— Вот письмо. Ты знаешь, что нужно делать. Фиакр внизу. Поезжай сию же минуту и как можно скорее возвращайся. — Затем, обратившись к человеку с топором, он прибавил: — Так как ты снял свое кашне, то поезжай с нею. Ты встанешь на запятки. Знаешь, где стоит фура?
— Знаю, — ответил тот и, поставив в угол топор, пошел за женой Тенардье.
Когда они вышли в коридор, Тенардье высунул голову в полуотворенную дверь и крикнул:
— Главное, не потеряй письма. Не забудь, что оно стоит двести тысяч франков.
