Козетта была еще слишком молода, чтобы не проникнуться ликованием апреля, так походившего на нее саму. Незаметно, понемногу из ее сердца уходила мрачная грусть. Весной омраченные души озаряются светом так же, как в яркий полдень светлеет в темных подвалах. Козетта переставала грустить. Это было несомненно, хотя она сама и не замечала этого. Утром, часов около десяти, после завтрака, когда ей удавалось уговорить отца выйти на четверть часа в сад, она, водя его по солнцу перед крыльцом и заботливо поддерживая его больную руку, все время бессознательно смеялась и была счастлива.
Жан Вальжан с упоением замечал, что она снова становилась свежей и розовой. «О милая рана!» — потихоньку про себя не переставал твердить он.
Как только рана старика зажила, он возобновил свои одинокие вечерние прогулки. Было бы ошибочно думать, что можно прогуливаться по безлюдным местностям Парижа, ни разу не натолкнувшись на какое-нибудь приключение.
Раз вечером маленький Гаврош мучился от голода: он ничего не ел целый день. Он вспомнил, что не ел и накануне. Это становилось наконец скучным, и он решил попытаться достать себе чего-нибудь на ужин. С этой целью он отправился побродить по пустынным окрестностям Сальпетриер, где иногда можно было получить подачку; там, где редко кто бывает, скорее можно надеяться найти что-нибудь. Незаметно он дошел до поселка, который показался ему деревней Аустерлицем.
Во время одной из своих прежних экскурсий в эту местность он заметил там старый запущенный сад, в котором росла очень недурная яблоня и по которому иногда бродили какие-то старички — мужчина и женщина. Возле яблони он также заметил нечто вроде маленькой кладовой для плодов, очевидно, не запиравшейся, так что в ней, наверное, можно было поживиться яблочком. Яблоко — это ужин, а ужин — жизнь. То, что погубило Адама, могло спасти Гавроша.
Сад тянулся вдоль немощеного пустынного переулка, окаймленного кустарником в тех местах, где не было никаких строений. От переулка сад отделялся изгородью.
Гаврош подошел к этому саду, почти сразу найдя его местоположение. Он узнал яблоню и маленькую кладовую и внимательно осмотрел изгородь, через которую ему ничего не стоило перебраться. День померк. В переулке не было видно даже кошки. Время было вполне подходящее. Гаврош начал было уже перелезать в сад, как вдруг остановился, услыхав, что там разговаривают. Он снова слез и заглянул сквозь щели изгороди.
В двух шагах от него по ту сторону забора лежал опрокинутый камень, очевидно служивший скамейкой, на камне сидел старик, которого Гаврош видел раньше в этом саду, перед стариком стояла старуха и о чем-то ворчала.
Не отличаясь скромностью, Гаврош стал подслушивать.
— Господин Мабеф! — говорила старуха.
«Мабеф?.. Какое чудное имя!» — подумал Гаврош.
Старик не шевелился. Старушка продолжала:
— Господин Мабеф!
Не поднимая от земли глаз, старик наконец откликнулся:
— Что вам, тетушка Плутарх?
«Тетушка Плутарх? Тоже преуморительное прозвище!» — думал Гаврош.
Поощренная откликом старика, старушка уже смелее продолжала, вовлекая его в беседу:
— Ведь хозяин-то наш недоволен.
— Чем это?
— А тем, что мы задолжали ему за три срока.
— А еще через три месяца мы будем должны за четыре срока.
— Он говорит, что заставит вас ночевать на улице.
— Ну что ж, я и пойду.
— Зеленщица тоже требует по счету. Больше ничего не хочет отпускать. Потом, чем же мы будем топить эту зиму? Ведь у нас нет дров.
— Зато есть солнце.
— И мясник отказывается давать в долг. Ни одного кусочка мяса больше у него не выпросишь.
— И прекрасно: я плохо перевариваю мясо. Это слишком тяжело для моего желудка.
— Что же мы будем есть?
— Хлеб.
— Пекарь тоже требует деньги по счету. «Если, — говорит, — у вас нет денег, то у меня нет для вас хлеба».
— Ну и отлично.
— Что же вы будете есть?
— А яблоки-то наши.
— Но, сударь, нельзя же так жить без денег!
— Откуда я их возьму?
Старуха ушла, старик остался один. Он задумался. Гаврош, со своей стороны, тоже размышлял. Между тем почти совсем стемнело.
Первым результатом размышлений Гавроша было то, что он, вместо того чтобы перебраться через изгородь, прикорнул под ней в том месте, где расходились ветви кустарника.
«Ишь ведь какая славная постель!» — мысленно говорил он себе, свертываясь в комочек. Почти прислонившись спиной к камню, на котором сидел Мабеф, он ясно слышал дыхание этого восьмидесятилетнего старика.
Гаврош старался заменить еду сном. Кошки спят только одним глазом, так спал и Гаврош. Сквозь дремоту он следил за всем, что происходило вокруг. На землю легло отражение белесоватого сумеречного неба, и переулок обозначился бледной чертой между двумя рядами темных кустов. Вдруг в этой белесоватой полосе появились два силуэта.
Один из этих силуэтов шел впереди, другой следовал за ним на некотором расстоянии.
— Вон несет каких-то двоих! — прошептал себе под нос Гаврош.
