«По исполнении данной ему политической миссии инспектор Жавер должен удостовериться специальным наблюдением, верно ли то, что злоумышленники скрываются на правом берегу Сены, близ Иенского моста».
Окончив обыск, рабочие подняли Жавера на ноги, скрутили ему руки за спиной и привязали посредине залы к тому самому знаменитому столбу, который когда-то дал свое название кабаку.
Гаврош, молча наблюдавший, за всей этой сценой и иногда одобрительно кивавший головой, подошел к Жаверу и сказал ему:
— На этот раз мышь поймала кота!
Все совершилось так быстро, что остальные восставшие, находившиеся в кабаке, заметили это только тогда, когда все уже было кончено. Жавер не оказал никакого сопротивления. Узнав, что Жавер привязан к столбу, Курфейрак, Боссюэт, Жоли, Комбферр и их товарищи, рассеянные по обеим баррикадам, поспешили в залу.
Сыщик, прислоненный спиной к столбу и так крепко скрученный веревками, что не мог пошевельнуться, держал голову с невозмутимым спокойствием человека, никогда не лгавшего.
— Это шпион, — оказал Анжолрас и, обернувшись к Жаверу, добавил. — Вы будете расстреляны за десять минут до взятия баррикады.
— Почему же не сейчас? — спокойно спросил сыщик.
— Потому что мы бережем порох.
— Так покончите со мной ножом.
— Шпион, — произнес Анжолрас, — мы судьи, а не убийцы! — Потом, подозвав Гавроша, он сказал ему: — Так ты ступай по своему делу и помни, что я говорил.
— Иду! — крикнул Гаврош, но вдруг на полпути к двери остановился и сказал: — Кстати, дайте мне его ружье. Музыканта я оставляю вам, а кларнет беру себе.
Гамен отдал по-военному честь и весело отправился исполнять данное ему поручение.
Трагическая картина, которую мы взялись нарисовать, была бы неполна, и читатель не имел бы возможности наблюдать все перипетии социального брожения и происхождения революции со всеми их потугами и судорогами, если бы мы пропустили в этом очерке полный эпического ужаса инцидент, совершившийся почти немедленно после ухода Гавроша.
Сборища людей, как известно, все равно что комок снега, все увеличивающийся в своем движении. Люди, собирающиеся при каком-нибудь общественном событии, не спрашивают друг друга, откуда они. В числе прохожих, примкнувших к толпе, предводительствуемой Анжолрасом, Комбферром и Курфейраком, была одна личность в поношенной куртке чернорабочего, кричавшая и жестикулировавшая с видом буйного пьяницы. Этот человек, носивший прозвище Кабюк, в сущности
— Товарищи! Знаете что, из этого вот дома хорошо бы стрелять. Если бы мы засели там у окон, то посмотрел бы я на того черта, который осмелился бы сунуть нос на эту улицу!
— Да, это правда, но ведь дом заперт, — сказал один из собутыльников.
— Так что ж — постучимся!
— А если не отопрут?
— Высадим ворота!
Кабюк подходит к воротам, снабженным массивным молотком, и стучит — ворота не отпираются. Он стучит во второй раз — никто не отвечает. Стучит в третий раз — то же безмолвие.
— Есть там кто или нет?! — кричит Кабюк. В доме и на дворе мертвая тишина.
Тогда Кабюк хватает ружье и начинает колотить в ворота прикладом. Ворота были старинные, сводчатые, из крепкого дуба, низкие и узкие, подбитые с внутренней стороны толем и железом, вообще это были настоящие крепостные ворота. Удары ружейным прикладом сотрясали весь дом, но ворота не поддавались.
Однако обитатели дома, очевидно, все-таки обеспокоились, потому что в маленьком слуховом окошке третьего этажа вдруг появился свет.
Окошко это открылось, и в нем показалась сначала свеча, потом — испуганное и растерянное лицо седоволосого старика-привратника. Кабюк перестал стучать.
— Что вам угодно, господа? — спросил привратник.
— Отвори! — крикнул Кабюк.
— Господа, этого нельзя.
— Говорят тебе, — отворяй!
— Не могу, господа!
Кабюк взял ружье и прицелился в старика, а так как Кабюк находился внизу и на дворе было очень темно, то привратник не мог его видеть.
— Отопрешь ты или нет? — продолжал Кабюк.
— Нет, господа.
— Ты говоришь — нет!
— Но, добрые господа…
